baronet65 (baronet65) wrote,
baronet65
baronet65

Categories:

Семейная хроника Новосильцевых. часть 5.

Продолжение. Начало:
https://baronet65.livejournal.com/65609.html


    Когда моему отцу минуло двадцать три года, он влюбился в одну из московских красавиц, и просил у Василья Семеновича позволение жениться. Дедушка отвечал ему самым лаконическим письмом, что о н еще слишком молод, и что ему нечего и думать о женитьбе. Но какой-то родственник поверив московским сплетням, на писал в Воробново, что мой отец, не смотря на запрещение, обвенчался тайно. Василий Семенович, прочитав письмо, сильно изменился в лице. Бабушка расплакалась и хотела что-то сказать.
— Тут говорить нечего, перебил он , — может это и вздор; а если правда, так толки не поправят дела.
Дня через два по получении роковаго письма, семейство сидело за обедом. Вдруг люди вбежали с известием, что Владимир Васильевич приехал. Дедушка побледнел и поднялся с своего стула.
— Если Владимир женился, сказал он моей бабушке,—пусть он в ту же минуту едет назад; если же нет, приведи его ко мне: я буду в саду.
   Моя бедная бабушка часто рассказывала мне эту сцену, со слезами на глазах. «Уменя просто сердце оборвалось, говорила она, руки и ноги задрожали.» Однако она выбежала на встречу к моему отцу, и бросилась, рыдая, к нему на шею. Он успокоил ее, и они отправились вместе в сад. Лицо Василия Семеновича прояснялось по мере того, как они приближались к нему; он быстрыми шагами пошел к ним на встречу по длинной аллее, и крепко обнял сына.
— Как вы поверили такой басне, батюшка, сказал ему мой отец,—я не спорю, что мог бы действительно, в минуту увлечения, жениться помимо вашей воли; но тогда уж я бы к вам не приехал. Мне бы легче было умереть у вашего порога, нежели переступить через него. Теперь же я явился к вам за делом. Кампания открывается против французов, и я хочу перейти в военную службу. (49) Бабушка всплеснула руками и заплакала.

— Нечего плакать, сказал Василий Семенович. —Молодец Владимир! Жениться я могу запретить, но никакой отец не в праве приказать сыну нести лоб под пулю, a мне было бы обидно, если бы вы оба спрятались теперь под родительское крылышко. Авось вернешься, а если нет, по крайней мере честно сложишь голову. Бабушка рассказывала, что при носледних словах голос его дрожал. Отец мой пробыл несколько дней в Воробнове, потом простился с своими, и отправился обратно в Москву. Недели через две получили от него письмо.
   Подробностей описаннаго им дела не помню, но знаю только, что перешедши в военную службу, он отказывался от покровительства значительнаго лица, делавшаго ему самые блестящие предложения.
— Как я это прочла, рассказывала мне очень наивно моя бабушка,—так просто и ума не могла приложить. Что же это такое? Все ищут повышения, а он точно его боится. И отнесла я письмо к дедушке. Он прочел его, да и говорит: «Напиши ты от меня Владимиру, что потешил он меня, очень я им доволен. Сам бы за это к нему написал, да нездоров. »
— А что же вы сказали, бабушка? спросила я ее. — Да что тут говорить? С дедушкой бывало не очень то разговоришься. Я признаться и до сих пор не понимаю, из чего от чинов отказываться: ведь это не взятка. А должно-быть оно так и следует, если Василию Семеновичу так по душе пришлось, что сам написать к папеньке хотел. Только я и сказала, что «воля твоя, мол, мой друг», да и написала как он приказывал.
   Из Воробнова Василию Семеновичу иногда приходилось Ездить по делам в Москву. Тут он каждый раз являлся к толычовским соседям, и очень полюбил мою мать.
— А что еслиб и в самом деле Владимир меня потешил, говорил он не раз бабушке, -да перестал бы писать стишки к голубым глазам. Вот ему невеста!
Мы уже видели, что он скончался во время кампании 1815 года (*).
«Считаю не лишним упомянуть здесь о довольно странном факте. Во время своего пребывания в Париже, мой отец вел дневник, который хранится теперь у нас. День смерти Василия Семеновича он записал с примечанием, что его целый день преследует невыносимая тоска, которую он принимает за предчувствие какого-то несчастия.(Комментарий Толычовой
   После переселения семейства в Москву, когда мой отец был еще за границей, Лев Васильевич стал ухаживать за моей матерью. Он еще тогда не записался в сыны природы, а напротив хотел усвоить себе лоск светскаго человека, что выставляло в самом смешном виде его безобразие и неуклюжесть. Понятно, что его любезности были холодно приняты, и самолюбие его было сильно оскорблено. Когда мой отец возвратился из похода, Лев Васильевич предупредил его, что он встретит в свете мраморную статую, на которую можно только издали любоваться.
— Нам не с руки такие барыни, прибавил он, — одна дочка у папеньки, папенька глядит ей в глаза; ко дворцу, говорят, воспитывал; на нашего брата и не смотрит!
   Но на моего отца она посмотрела, и даже полным любви взором. Он, с своей стороны, забыл о голубых глазах и понял, что полюбил на век. Осуществилась наконец любимая мечта Василия Семеновича, и отец мой, возвращаясь из церкви с молодой женой, говорил, целуя ее руку:
— Недостает одного моему счастию: не видал мой огец, как я надел это кольцо на твой палец.
   Я должна сказать, однако, что когда моя мать вступила в семейство, она далеко не всем понравилась. Горячность ее чувств скрывалась под довольно холодной и строгой наружностью , которая не симпатически подействовала на мою бабушку. Она представила невестку своему интимному кружку; составлявшая его лица осмотрели молодую с головы до ног, поняли, что между ними и ею мало общаго, и приняли за личную обиду ее изящные и изнеженные привычки. Марья Андреевна сама, видя, что невестка не интересуется ни хозяйством, ни тем, что делают и что говорят знакомые и незнакомые соседи, решила что она бъет свысока. Вера Васильевна гордо удалилась, говоря, что она ни для кого не сделает первого шага, а Лев Васильевич дулся и не мог простить моему отцу свой неудачу Но старшие тетки, которые встречались в свете с моею матерью, дружески протянули ей руку. Надежда Васильевна обрадовалась ей, как обрадовалась бы всякой светской связи, а Наталья Васильевна угадала ее инстинктивно, полюбила ее, и они скоро сошлись. Что касается до моей младшей тетки и до Бориса Васильевича, то на них смотрели еще, как на детей. Нет сомнения, что отношение приняли бы другой оборот при содействии Натальи Васильевны и моего отца, который был любимец сестер и матери; но нужно было время, чтоб ознакомиться и обясниться, а молодым было некогда; они спешили в деревню, чтобы наглядеться друг на друга, и скрыть от всех свое счастие.
   Вскоре после женитьбы моего отца вышла замуж Наталья Васильевна (50) и уехала в Петербург с мужем и сестрой своей Верой, которая желала взглянуть на житье бытье молодых, и погостить у них два или три месяца. Бабушка, проводивши их в путь-дорогу, собралась с остальным семейством провести лето у своего брата в селе Хвальном. Хвальное было великолепное поместье, куда съезжалось много соседей, так что молодежь проводила весело время в прогулках и кавалькадах. К тому же поговаривали о том, что в семействе готовится, вероятно, новая еще свадьба. Один из соседей очень заглядывался на последнюю из дочерей моей бабушки, Фаину Васильевну (51), восьмнадцатилетную красавицу, и она алела как маков цвет, когда ее приятельницы или Надежда Васильевна подшучивали над частыми посещениеми влюбленнаго. Но не венчальное кольцо сулила ей судьба, и вслед за свадебными пирами, наступила для семейства мрачная годовщина.
   В Хвальном был разбит огромный сад, через который протекала река, и молодые девушки любили купаться в жаркие дни. Раз, утром они спустились к реке и погрузились, весело болтая, в свежую еще воду. Фаина Васильевна ныряла как рыбка, всплывала опять и смеелась, между тем как светлые струйки бежали с ее хорошенькой, обстриженной, как у мальчика головки. «Смотрите где я всплыву», сказала она, и исчезла опять под волнами. Через несколько минут прочие купальщицы стали озираться во все стороны, и не видя ее нигде, начали ее выкликать все громче и громче. Вдруг белая рука показалась на поверхности воды, и скрылась опять. Все начали плыть в одном направлении, опускаясь от времени до времени в глубь, но напрасно. Наконец раздались испуганные голоса: «Помогите! Фаиначка тонит!» Целая толпа сбежалась к берегу. Крик дошел до бабушки, сидевшей в саду; она пустилась бежать за другими, но силы ей изменили и она упала. Две горничные взяли ее под руки и привели на, берег. Тут, она села изнеможенная, между тем как один человек за другим бросался в реку. Три часа просидела бедная мать, не говоря ни слова и не спуская глаз с бежавших перед ней весело волн Накониц из под воды показалась около берега голова однаго из кучеров, который крикнул: «нашел! помогите вытащить.» Несколько человек спустились к нему, и приняли из его рук посиневшее уже тело молодой девушки. Бабушка хотела встать и упала без чувств. Ее отнесли домой.
   Вера Васильевна не могла вспомнить без ужаса о той минуте, когда это страшное известие дошло до нее. За ней приехала в Петербург одна из близких ее родственниц, с тем, чтоб возвратиться вместе с ней. Можно легко себе представить, что вытерпела моя бедная тётка в продолжении долгого пути. Когда она наконец доехала. то застала бабушку разбитую горем, и опасно больную. Вера Васильевна, в глубоком отчаянии, не отходила от ее кровати. Поплакала и Надежда Васильевна; войдет она бывало в комнату больной матери, но не надолго.
— Здесь душно, как в закупоренной банке, говорила она сестре, — у меня в глазах зеленеет. Ведь не легче будет, если я тоже свалюсь. Выеду куда-нибудь, да и ты хоть бы прошлась немножко; на тебе лица нет A здесь может кто нибудь из девок посидеть.
— Я здесь останусь, отвечала резко та , — а вы можете ехать куда вам угодно.
Обеим старшим сестрам она говорила "вы".
   По мере того, как моя бабушка стала оправляться и Вера Васильевна успокаиваться на ее счет, в ней пробуждалось с новой силой отчаяние, вызванное смертью сестры, и отчасти заглушённое страхом лишиться матери. Она проводила целые часы в своей комнате, и томительные дни медленно протекали один за другим. Часто она просиживала но целым ночам, не раздаваясь, на кровати, и лишь к утру ее одолевала тяжелая дремота.
Так прошло полгода. Раз дверь ее комнаты отворилась настежь, и бедная моя тетка вздрогнула, увидя неред собой сиющее лицо Надежды Васильевны. На ней было пунцовое платье, и золотые браслеты блестели на руках.
— Ты, кажется, как монашенка, поклялась не скидавать черной рясы, Вера, сказала она— а я, слуга покорная, видеть не могу черного платья. Просто думала, что не дождусь этого дня, когда траур кончается. Вечером поеду в театрь.
   Она ушла, не дождавшись ответа. Вера Васильевна поглядела ей в след, и упала рыдая на свою подушку. Эта минута навсегда определила отношение сестер. Надежда Васильевна, сидя вечером в театре, и не подозревала, что ее выходка потрясла до глубины настрадавшуюся душу. Вера Васильевна никогда ей этого не простила. Тридцать лет спустя, рассказывая мне эту сцену, она еще бледнела и руки ее холодели.
Но не долго пощеголяла моя старшая тетка своим пунцовым платьем. Бабушка получила из Петербурга от своего зятя письмо, в котором он поздравлял ее с рождением перваго внучка, но прибавлял, что жена не может оправиться после родов.(52) Чахотка стала быстро развиваться в молодой женщине. Тогда не было железных дорог, и все с ужасом помышляли о поездке в Петербург. Однако Вера Васильевна решилась немедленно ехать к сестре, если следующее письмо не уснокоит ее. В почтовый день она встала рано и отправилась отслужить молебен Иверской Божьей Матери, а по возвращении домой, увидела на своем столе письмо с черной печатью.
   Ее отчаянию не было границ. Она поглядела со страхом вокруг себя, и отвернулась с новым ужасом от ненавистных ей лиц—старшей сестры и Льва Васильевича. Отец мой был далеко; она знала, как болезненно отзовется в, нем эта новая потеря, но знала также, что он, живет в своем особом мире, в счастливом мире, куда ей не суждено было даже заглянуть. И перенесла она всю свою нежность на плачущую, мать и на меньшого брата, и ее любовь к ним приняла наконец весь характер страсти.
   Борис Васильевич (53) мог действительно внушить самую нежную привязанность. Он сильно напоминал моего отца, и был очень красив, собой. Женственная нежность проглядывала в его застенчивости, в тонких очертаниях его лица, в мягкости его голоса и приемов, и в болезненной чувствительности его характера.
— Его бы надо в банку закупорить, чтобы на него ветерком не подуло, или держать его вечно под маменькиным крылышком, говорил о нем Лев Васильевич.
После известие о новом несчастии, бабушка моя и Вера Васильевна были долго неразлучны. Бабушка опомнилась первая. Вход в ее комнату открылся сперва очень не многим; но мало-по-малу число посетителей стало увеличиваться. Потом она начала сама выходить в гостиную, чтобы принимать их свободнее, и накониц эта гостинная наполнилась опять всеми лицами, которых смерть разогнала на время.
Но Вера Васильевна упорно заключилась в своей комнате. Марья Андреевна часто покидала своих гостей, чтобы посидеть с ней, и не раз уговаривала ее выйти в гостиную. Вместо ответа, моя бедная тетка целовала ее руку и начинала плакать. «А мне-то разве легко, Верочка?» говорила бабушка, утирая также слезы, «да делать то нечего. Нельзя же всех добрых людей от себя оттолкнуть.»
   Вера Васильевна иногда сдавалась; но нередко приходилось бабушке пожалеть об успехе своей попытки. Тетка моя решительно не умела скрывать своих впечатлений и менялась в лице, когда ее встречал в гостиной смех и полный претензии наряд старшей сестры. Она окидывала ее с ног до головы взглядом полным ненависти, и отвечала очень резко на ее слова.
   Отчуждение их друг от друга росло с каждым днем. Бабушка часто пыталась их помирить , - да как мирить людей, которые вовсе не ссорились, но которые не находят друг в друге ни одной симпатической струны? Надежда Васильевна была не злопамятна, и протягивала от всей души руку сестре, которая с своей стороны, уступая материнским просьбам, целовалась с ней, и просила ее не сердиться за резкость, в которой сама себя винила; но не проходило часа, чтоб одна из них не оскорбила или не возмутила невольно другую.
   Однако время шло своим чёредом; незаметно протекали месяцы и годы. Лев Васильевич женился, и зажил своим домом. Денежные средства значительно уменьшились, когда бабушка, отделив после смерти Василия Семеновича часть имение старшим сыновьям, должна, была дать приданое за дочерью. С другой стороны, дом, в котором помещалось семейство, приходил в упадок, и решили, что выгоднее сломать его и построить новый, нежели поддерживать огромное полупустое строение. Я была еще ребенком, когда разорили старый дом, но он мне очень памятен. Его пощадили французы в двенадцатом году. (54) Широко раскинулся он в глубь двора и хранил, вероятно, воспоминание о многих тайнах, унесенных теперь в могилу. Я помню темный, длинный корридор, по которому я не смела ходить вечером, ниши, куда мы любили прятаться, и ряд высоких больших комнат. Моего отца уже не было на свете, Лев Васильевич жил отдельно с женой, а Борис Васильевич был в полку, когда я зазнала старый дом, так что в моем воспоминании остались только образы моей бабушки и двух теток, бродивших будто тени, среди опустелых стен. Иные комнаты были заперты; их отворяла иногда по нашей просьбе Вера Васильевна, и на наш неловкий вопрос: «Кто жил в этой комнате? Отчего она заперта?»—отвечала с глубоким вздохом: «Нет уже на свете того, кто в ней жил. Теперь она лишняя.» Изломанная мебель, запыленные бумаги и книги лежали в беспорядке по углам, и паук развешивал спокойно свой ткань.
   Решившись приступить к постройке нового дома, моя бабушка стала уделять на нее ежегодно часть от своих скудных доходов. Пришлось стесняться и отказываться от многих привычек. Более всех страдала, разумеется, Надежда Васильевна; ей приходилось всячески изыскивать средства выезжать и веселиться попрежнему. Она была очень коротка с директором театра, и пользовалась постоянно его ложей. Но чтобы попасть в эту ложу, ей иногда приходилось бороться с неодолимыми для всякаго другого препятствиями. По мере того, как средства становились скуднее, гостиная мало-по-малу пустела. К тому же холера тридцатаго года свела в могилу много людей близких и родных, и моя бабушка, скучая одна или в обществе какой-нибудь приживалки, привыкла выезжать по вечерам, и надо прибавить, что бабушка ни для кого не отступала от своих привычек, так что Надежда Васильевна не могла никогда рассчитывать на экипаж. В тот день как она собиралась в театр, поднималась с утра суматоха. Она писала какой-нибудь приятельнице чтобы пригласить ее в свою ложу, с тем только условием, чтобы та заехала за ней. Но приятельница уже распорядилась своим вечером, и Надежда Васильевна писала другую записку, и ожидала ответа в крайнем волнении.
— Вы бы уж третьего человека верст за пять послали, говорила с досадой Вера Васильевна. Погода очень теплая: всего двадцать градусов мороза.
— Нужно будет, так и третьяго пошлю, отвечала та , — но во всяком случае ты мне не гувернатка.
   Наконец являлся удовлетворительный ответ, и Надежда Васильевна с сияющим лицом принималась за туалет. Она никак не могла помириться с седыми волосами, начинавшими сильно пробиваться у нее на голове, не решалась отказаться от ярких цветов, к которым имела особенное пристрастие, и украшала свою прическу фальшивыми гирляндами, давно утратившими первобытную свежесть. Золотые браслеты и алмазные перстни, доставшиеся ей от Маргариты Кириловиы, блестели на ее руках, и ярко выставляли безобразие бронзовых цепочек и брошек, приобретенвых моею теткой из собственной казны.
Мать моя лишь изредка приезжала с отцом в Москву. Вечная грусть Веры Васильевны возбудила в ней самое горячее сочувствие, и они начали сближаться по немногу, но только общее несчастие сблизило их наконец на век. Раз бабушка получила несколько строк, написанных дрожащею рукой моей матери. Она уведомляла семейство, что отец мой опасно занемог. Марья Андреевна с дочерьми собралась немедленно в дорогу. В продолжение суточной езды, они не раз сбивались с пути, и наконец, в темную декабрьскую ночь, доехалн до места. Им отворил дверь старый дворецкий, и на их вопрос: «Что у вас делается, Левон?» отвечал, утирая слезы рукавом:
— Еще жив.
   Не стану описывать страшных сцен, которые их встретили. Надежда Васильевна не дождалась конца. «Я здесь сама разнемогусь,» сказала она , «и только всех свяжу,» — и уехала к праздникам обратно в Москву.
   А мой отец скончался через несколько дней па руках неутешной жены (55), в том самом Толычовском доме, где они играли, бывши детьми, в жениха и певесту, и завещал моей бедной матери вечное горе, вечные слезы и вечный траур... Горе образует самую прочную связь между людьми: бабушка, лишившись любимаго сына, поняла, что в сердце моей матери она найдет отголосок своему страданию, и нежно привязалась к ней с этой роковой минуты. Что касается до Веры Васильевны, то она поселилась у нас безвыездно на целый год, и нажила себе в моей матери, по ее же выражению, новое горе, то есть новую, горячую привязанность. Она проводила целые ночи в долгих беседах с ней, гащивала у нас по месяцам в Москве , часто езжала с нами в деревню, и проводила, бывало, целые ночи в долгих беседах с моей матерью.
   Мать моя, вышедши замуж, почти не расставалась с своим отцом. Старик, не знавший в ней души, гостил у нее в деревне, или требовал, чтоб она перебиралась в его Толычово с мужем и детьми, а в Москву, где он жил с своим единственным еыном, он езжал лишь ненадолго по зимам. Этот порядок вещей поддерживался и после смерти моего отца, с той, однако, разницей, что и мы ездили каждую зиму в Москву с дедом и светлые картины раннего детства нераздельны для меня с его образом и с воспоминанием о Толычове, куда я и переношу свой рассказ.

Комментарии:

(49) Имеется ввиду компания 1812 года. В.Г.Новосильцев перешел с дипломатической на военную службу, прошел всю войну с Наполеоном. Дослужился до полковника, с 1819 года в отставке.

(50) Мария Григорьевна Новосильцева в 1819 году вышла замуж за Федора Ананьевича Корсакова (1790-1857), статского советника в СПб.
Источник : Nikolaj F. Ikonnikov La noblesse de Russie 1958.,

(51) Настоящее имя Фаины Васильевны - Фиона Григорьевна Новосильцева. Судя по всему, она погибла около 1819 года (если ей было 18 лет, то, следовательно родилась 1800-1801 гг.)

(52) Мария Григорьевна Корсакова (ур. Новосильцева) умерла в Санкт-Петербурге 4 ноября 1820 г.
Источник: Санкт-Петербургский некрополь т.4.

(53) Настоящее имя Бориса Васильевича - Александр Григорьевич Новосильцев (1802 -ок1848).
Источник : Nikolaj F. Ikonnikov La noblesse de Russie 1958

(54) Имеется ввиду захват и разграбление Москвы армией Наполеона, и знаменитый Пожар Москвы 1812 года.

(55) Владимир Григорьевич Новосильцев умер в 1827 в селе Есуково.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment