baronet65 (baronet65) wrote,
baronet65
baronet65

Categories:

Семейная хроника Новосильцевых. часть 7.

Продолжение. Начало:
https://baronet65.livejournal.com/64890.html
https://baronet65.livejournal.com/65136.html
https://baronet65.livejournal.com/65366.html
https://baronet65.livejournal.com/65609.html
https://baronet65.livejournal.com/65931.html
https://baronet65.livejournal.com/66237.html



Среди этой скромной однообразной жизни совершались иногда важние события, о которых мы долго толковали. Одним из главных было появление ручного медведя в Толычове. Мы все бросались в спальню моего дедушки с криком: «медведь, медведь!» и, получив позволение заставить плясать медведя, с тем только условием, чтоб не близко к нему подходить, мы выбегали на двор, куда уже начинала собираться вся деревня. Как это все осталось живо в моем воспоминании! Будь у меня талант к живописи, я бы начертила портреты этих запачканных детей с белыми волосами, выгоревшими на солнце, с бронзовым цветом лица и с большими, плутовскими глазами. Мне кажется, что я изобразила бы их верно, до малейшей складки их синих рубашенок, подпоясанных нод животом. В рубашки они сыпали обыкновенно огромный запас гороху, что придавало их животам необыкновенный объем. Вместе с детьми приходили бабы и мужики, приходили даже и старухи, которие шли важно, но улыбались в ожидании представления. Наконец, один из вожатых надевал наивный костюм козы, между тем как другой, вооружившись длинным шестом, принимался бить в барабан, и нредставление начиналось. Некоторые выходки возбуждали особенное сочувствие публики; я помню, какой общий взрыв смеха встречал обыкновенно нараспев произносимые слова вожатого: «А как красные девушки охорашиваются, в зеркальцо посматриваются, женишков поджидают?...» Но борьба медведя с козой, превращенной снова в мужика, в особенности нравилась молодым парням: они смеялись и переглядывались. К концу представления когда вожатый произносил протяжно: «кланяйся, Миша проси честных господ, чтоб водочки поднести приказали, за их здоровье выпить,» при чем пригибал прямо к земле голову беднаго медведя. Левон Иванович уходил домой, и скоро появлялся опять в сопровождении мальчика, который нес на подносе штоф с рюмками. Левон не скомпрометировал бы своего достоинства до того что б поднести водки медведю и его вожатым, и мальчик угощал их за него. Вожатые выпивали обыкновенно долю медведя, только один из них вьплеснет ему, бывало, несколько капель в огромно-разинутую пасть. Когда уводили медведя, толпа бросалась за ним, а мы оставались на крыльце, пока не пропадал вдали барабанный бой, и толковали о своих впечатлениях.
Другое событие, хотя далеко не до такой степени занимательное и важное, было обыкновенно приезд мужика, торгующаго так называемым бабьим бисером. Дедушка позволит, бывало, каждому выбирать себе какого хочет бисера, и прикажет Илье расплатиться с торгашом, и мы с сияющими лицами соберемся около телеги и требуем, кто голубого, кто зеленого бисера. Вряд ли жемчужное ожерелье могло бы доставить теперь которой нибудь из нас столько радости. И как мы дивились, забирая свои сокровища, что дед мой, не боясь подрыва своему капиталу, открывал нам такой безграничный кредит.

Но дороже всего этого были для нас святки. Рассказать не раcскажешь, какое было у нас тогда веселье. После вечернего чая собирались мы в нашем флигеле, и являлась к нам переряженная дворня. Костюмы были незатейливы. Кто паденет шубу наизнанку, кто из мужчин женскую юбку, а из детей огромную кичку; кто приклеет себе в три вершка нос; иной явится с горбом, другой паденет парик из нерасчесаного льну. Начиналась пляска, а потом следовали подблюдные песни. В заключение мы клали все по кольцу на пол, а в каждое кольцо насыпали овса, потом являлся на сцену петух. Испуганный криками, с которыми его встречали, оп топырил крылья и бросался из угла в угол. Тогда все умолкали и присаживались на корточки около места, усеенного овсом. Каждый следил с напряженным вниманием за малейшими движениями петуха, который мало-по-малу приходил в себя, оглядывался и начинал робко прогуливаться между кольцами.
«Что ж, девки,» говорила пяня, «пора бы запевать»; и вдруг возвышался какой-нибудь тонкий голос; другие подхватывали хором, и раздавалась песнь о красной девушке, поджидавшей милого дружка. Тут начиналась пророческая роль петуха: из чьего кольца он начинал клевать зерна, той судьба сулила в будущем жениха по сердцу и счастливый брак. Следовали и другие песни, гласившия о почестях и о богатстве, и петух точно также предвещал кому следовало и богатство и почести.—«Ну, барышня, ваше кольцо, кричали вдруг песколько голосов, — знать вам разбогатеть. Каково! Ни зернышка ни оставил? Видели, Агафья Андреевна, мимо всех колец прошел, да прямо к ихнему.» Общее веселье, а может быть и собственные воспоминания видимо действовали на няню. Она не ворчала на девушек, a смеялась, угощала всю компанию яблоками и вареными в меду орехами, и рассказывала как в былые годы, еще при старой барыне, им об эту пору всегда был шабаш, и позволялось святки справлять, и как одна из девушек вздумала гадать в бане перед зеркалом. — «И говорили ей, что страшно,» продолжала няня, «и гаданье это грешное, недаром надо для него крест снять, а она не послушалась добрых людей. Сама вся бледная, да дрожит, а поставила-таки на своем: «что ж, говорит, что страшно, по крайней мере все узнаю.» «Ну, и пошла, да что-то долго не идет, вот и пошли мы ее проведать,—приходим, а она лежит на полу без памяти, словно мертвая. Как пришла в себя и нас даже не узнает, а только кричит, что смерть свою видела. Всю ночь пробредила, а дней через пять на тот свет и отправилась.»

Вечер проходил быстро среди игр и рассказов, то страшных, то веселых. С удивлением и горем узнавали мы, что уже пора идти ужинать, и я долго не могла уснуть, и все думала о наряженых, о петухе и об умершей девушке.

Няня вела вечную войну с нашими гувернантками, и часто вечером жаловалась на них матери, которая, простясь в свою очередь с дедом, заходила обыкновенно в наш флигель, чтоб взглянуть на нас и побеседовать с няней. Мне случалось из своей кроватки слышать их разговор. «Что это, мать моя,» говорила АгаФья Андреевна, «от мамзели просто житья нет; уж такие капризы, что просто святых вон понеси. Сегодня поутру два раза отсылала назад чай: наливать не умею, изволишь видеть.—ей не по вкусу.» — «Ну, что за беда, няня, отвечала моя мать, наливай ей как она любит. Ведь ты знаешь, что надо кого-нибудь держать при детях, я сама всюду не поспеваю, мне от папеньки отойдти нельзя.»

—«Кто говорит! тебе не разорваться-же, да зачем ты им волю такую дала? Точно невидаль какая мамзель! их и для тебя нанимали, да тогда совсем другое было. Маменька добра была, покойница, а шутить тоже не любила. Мамзель так и знала свое место, мамзелью ее и держали. А уж ты какие порядки завела, Бог тебя знает, и девок-то всех перебаловала. Только, воля твоя, сама с ней ладь как знаешь, а я мамзели угождать не стану.»

Как мать моя ни старалась ее успокоить, старушка все больше и больше раздражалась. Оставшись одна, она принималась заправлять на ночь лампадку, горевшую перед образами, и долго ворчала, суча светильню из хлопчатой бумаги, что не глядели бы ее глаза на наши порядки.
Жил у нас почти постоянно бедный сосед, помещик двадцати душ, Александр Васильевич Козырев. Он сблизился еще в детстве с моим дедом; мать моя и мы все росли на его глазах, и он привык смотреть на наше семейство, как на свое собственное. Его маленькаго дохода не доставало бы на его скромные издержки, но он твердо знал, что Толычовския кладовые всегда для пего открыты. От моего деда, но только от него одного, он принимал все, но всякое постороннее пособие было бы им отвергнуто. Он рано привык к характеру дедушки и ни мало не оскорблялся его бесцеремонными выходками, зная, что они одинаково относятся ко всем. Но, не смотря на то, что дед мой никогда не останавливал мысли своей на том, что он дает, а тот принимает, не смотря на то, что, выросши с Александром Васильевичем, ему никогда в голову не приходило измерить разницу, положенную между ними состоянием и общественным положением, не говоря уже о том, что в нем вообще не было ни малейшей искры чванства,—эта разница проглядывала невольно в их отношениях, помимо, может быть, их собственного сознания. Александр Васильевичу по принятой с детства привычке, говорил моему дедушке "вы", между тем как тот говорил ему "ты", как и всем. Случалось иногда, что дед, приходя в сад после обеда, находил уже там Александра Васильевича, ожидавшаго его на зеленой скамейке, и Козырев, увидя его издали, торопился уступить ему обычное место и садился сам на другой угол скамьи. Они родились в разных слоях общества, получили различное воспитание, и жили в разных совершенно средах. Между ними было мало общаго; самая привязанность, которую они питали друг к другу, носила совершенно различный характер. Их соединяла не симпатия, но привычка, и дорогие воспоминания детства и молодости. Как теперь гляжу я на Александра Васильевича. Он был худощав и небольшаго роста. Остатки белых волос торчали на висках и хохлом па лбу. Толстые губы и маленькие голубые глаза придавали его вечно улыбающемуся лицу самое добродушное выражение. Он обыкновенно носил синий сюртук, черный жилет и большие серебряные часы на голубой бисерной цепочке. По совету Левона, он постоянно пускал в них конопляное масло, чтоб колесо не заржавело, поверял их каждый день по солнцу, и все удивлялся, что они идут неверно. По воскресеньям, он менял сюртук на синий фрак, и черный жилет на белый. Толстая суковатая палка в руках дополняла его костюм. Он был женат, но уже давно расстался с женой, вследствие какого-то драматическаго события, не оставившего, впрочем, на нем никаких следов. Такого счастливого характера мне не приходилось уже встречать; он был всегда в духе и достаточно было малейшей безделицы, чтоб возбудить в нем неистощимую веселость. Особливо, когда ему случалось упасть, а это случалось довольно часто, он о своем падении толковал целый день с громким хохотом. «Вот не думал, не гадал, иду из Левонова флигеля, да и засмотрелся на облака, думал не будет ли дождичка, а тут дворовые, на беду, холстину разостлали белить; я в нее запутался, да как шлеп», и опять хохот .
— « Нечему смеяться, говорил с досадой дед, в наши с тобою годы пора бы постепеннее быть. Ну что, если б ты разшибся?»—«Да вот не разшибся.» У Александра Васильевича оставались всего два зуба, которымь он был обязан многими веселыми минутами. Он находил, что выдернуть их жаль, благо они еще держатся; но так как они шатались, что мешало ему есть, он вздумал их связывать вместе белым шелком.
«Каково», говаривал он почти каждый раз после обеда, «выпросил я вчера шелковинку у девушек, да зубы связал крепко накрепко, — ну, думаю себе, теперь надолго; а сегодня уж шелковинку то поминай как звали. С супом съел; должно быть вкусна показалась.» И он опять начинал смеяться.
Он обыкновенно сидел напротив моего деда, у противоположной стены, опираясь руками на свою палку, а подбородком на руки. Старики толковали о последних газетных новостях или о Москве, где Александр Васильевич не бывал с чумы (64). Он и уездного города, который был от нас в сорока верстах, не видал с тех же пор. Не помню, по какому случаю ему пришлось побывать в Серпухове. Никогда Париж не возбуждал в своих поклонниках такого сильного восторга. « Тьфу ты пропасть! » говорил он, «домищи-то, домищи-то, величины-то какой! Точно дворцы. Что твоя Москва!»—«Да ты никак в ней давненько не бывал?» говорил дед, смеясь .
—«Давненько-то, давненько, с самой чумы не был.» Во время чумы, Александр Васильевич состоял подлекарем в одной из московских больниц, что давало ему право говорить свысока о современных авторитетах в медицинском и хирургическом мире. Будь он жив до сих пор, он не отступил бы перед Пироговым. Как скоро речь шла о болезни: «Позвольте, это по нашей части,» говорил он заносчиво. Кроме того он считал себя более или менее судьей во всех научных и в особенности во всех политических вопросах. Не даром же он столько лет читал постоянно «Московские Ведомости». Он очень резко судил о прениях английскаго парламента, и вступил бы вероятно в горячий спорт, с лордом Джоном Расселом(65), если б судьба свела их где-нибудь. Всякая новость из ученого и политического мира занимала его день и ночь, как вещь ему близкая, родная. Как скоро он погружался в такого рода интерес, наш старичок бывало сам не свой. Случалось, что среди глубокого молчания он со всего размаха ударит себя вдруг ладонью в лоб. «Или тебя мухи замучили?» спрашивал мой дедушка. «Ты бы приказал мальчику взять ветку да помахать.»— «Какие мухи», - отвечал Александр Васильевич, я все вот об этой чертовщине то думаю, хочу сообразить, как это дело то было.» Мы его очень любили и часто мучили. Раз, во время нашего утреннего урока, мать моя начала прислушиваться к неумолкаемому хохоту , сопровождаемому необычайно быстрым шарканьем ног Александра Васильевича. Она встала и пошла посмотреть, что делается в соседней зале. Сестра Варя, фаворитка старика, вздумала его побесить. Он пришел из Левонова флигеля с газетами в руке, и надев очки в серебряной оправе, собирался сесть к окну и почитать. Шалунья бросилась к стулу на котором он обыкновенно сидел и положила на него крестом сложенные руки. Старик засмеялся и направился к другому стулу, но она опередила его и опять не допустила сесть. Так обошли они или скорей обежали всю комнату. Козырев, выбившись из сил и задыхаясь от смеха, очень обрадовался появлению моей матери и и просил, чтоб она его выручила. Когда нас позвали к деду, окончившему свою молитву, Алекеандр Васильевич рассказал ему о своем похождении. «Жаль, что ты этой проказницы не поймал, да не поставил в угол , заметил дед. Уж какое я бы тебе за это спасибо сказал! Да еще и сам бы наказал, право наказал бы,» продолжал он, строго глядя на Варю, и подавая ей обмоченный в кофе сухарь.
Неистощимая веселость Александра Васильевича только раз изменила ему на моей памяти. В день кончины деда, его черты приняли совершенно чуждое им выражение.и крупные слезы текли безсознательно по его наморщенным щекам.
Так проходили дни, месяцы, годы. Я все по прежнему ела груши, сидя у выхода, но Левон меня уже не носил на руках, хотя это было бы мне, может быть, и приятно, но я сильно боялась скомпрометировать себя. Помню, с какой гордостью я показывала брату, на сколько я переросла пятнышко па стене, у которого мы, обыкновенно, мерили свой рост. На полке, которую няня устроила для моих игрушек, почетное место принадлежало уже не кукле, а двум томам Веrquin (66), подаренным мне моей матерью в день рождения. Один из них уцелел до сих пор и хранится по прежнему, как святыня. Разсказы няни приобрели для меня положительный интерес; я уже могла сообразить эпохи и степени родства, знала, что у моей прабабушки, которую няня звала обыкновенно «старая барыня» (67), было 17 сыновей и 2 дочери, что одна из них, моя бабушка, Надежда Николаевна (68), была любимой дочерью отца и матери, между тем как вторую, Анну Николаевну, ни отец, ни мать не любили,—знала, что няня шла в приданое за моей бабушкой, а потом и за матерью; что у моей матери была старшая сестра, умершая четырех лет, и что меня в память о ней назвали Катей; и наконец знала имена большей части людей, служивших в доме задолго до моего рождения. Часто в зимний вечер, напившись чаю с семейством, я выпрашивалась в наш флигель. Няня, сидя в больших креслах, выкрашенных белою краскою, и обитых когда-то желтой материей, от которой остались одни полинявшия лохмотья, медленно вязала чулок. Я усаживалась около нее. «Раcскажи-ка мне, нянюшка, спрашивала я, как вы живали в старину.» Няня очень любила говорить о прошлом, но как-то не охотно выказывала удовольствие, с которым приступала обыкновенно к рассказу.
— Ну, так и жили, отвечала она, что тут разсказывать-то!—Но эти грозные слова меня не пугали; я очень знала, что разговор тем не прекратится. Следовало минутное молчание.
— Да, жили нe то, что теперь, начинала опять старушка. Тогда страх знали, а не то, что теперь, кто во что горазд. И замуж-то выходили не с двадцати лет, а послуживши, да горя-то поузнавши. —  «А отчего ты замуж не вышла, нянюшка?» — Меня-то бабушка любила, собрала меня замуж, еще я была молода и приданое мне сшила, царство ей небесное! Жених был славный. Да уж, видно, мне не судьба была замуж идти. Маменька (69) в то самое время родилась, вьписали няню из Москвы, да непутная на беду попалась, отослали ее назад, а пока другую искали, приставили за ребенком тетенькину няню. А уж тетенька-то была на ногах, за ней могла и девушка присмотреть, да как на грех няня разнемоглась ни с того, ни с сего, полежала три дня, да и Богу душу отдала, так и приобщить не успели. Бабушка, даже в слезы: и няню-то жаль, что хорошая была женщина, да и к ребенку приступиться некому. «Успокой ты меня, Агафья, говорит, походи ты за ней, успеешь свадьбу съиграть.» «Воля ваша, мол, сударыня, » — а сама, признаться, поплакала; уж и венчальное платье было готово, а отложить свадьбу так уж на долго, дело-то шло к великому посту. Так и стала я за маменькой ходить, да вот и вас всех Бог привел выходить. А она родилась хиленькая, да крошечная, еле душа в ней держалась, все хворала моя голубушка. Что я с ней горя-то приняла! Что ночей просидела. Бывало придет жених, а мне уж и не до него , — ну и он отвык,—его же стали за другую сватать. Так свадьба и разошлась. А за него отличная невеста пошла, вольная и рукодельница такая, ей-то я и приданое свое продала; только и оставила тонкого полотна себе глаза покрыть, когда умру. Как хорошо жил с женой, человек был степенный, не пьющий, и господа его любили.
— В это самое время и маленькая тетенька скончалась, няня, спрашивала я .
— Уж то-то было горе, отвечала старушка. Что за ребенок был! Уж как все по ней плакали. Никто в ней души не чаял. Дедушка в это время в Москву ездил, по делам. Уехал он рано с утра, молебен ему напутный отслужили и пришел он к нам с детьми прощаться Лица просто на нем не было. Сел это он возле тетенькиной кроватки, да так слезы и покатились, словно сердце чуяло, что уже больше не видать ее. Бабушка стала его уговаривать. – «Ну что ты говорит, мой друг, так убиваешься. Даст Бог скоро вернешься, поезжай в добрый час, лошади готовы.» И стал он с тетенькой прощаться уж целовал он ее, и крестил-то ее сонную . «Хоть бы она мне на радость проснулась, говорит, хоть бы взглянула еще разочек на меня.» Бабушка хотела тихонько разбудить ее, так не позволил «головка, говорит, болеть будет.» Тут он и с маменькой простился; ну, об ней-то он не так тосковал . Сама еще ничего не смыслила, а ведь та уж не то , что крошечная была, все понимала все говорила, и его-то как любила. Издали бывало его завидит,так к нему и бежит. Уж что был за ребенок! Как проснулась, так и хватилась об нем. Что слез-то было, когда сказали, что папа уехал. И скорехонько после него, моя голубушка, захворала. Уж чего-чего не делали, и доктора из города привозили, да ничто не помогло. Всего два денечка проболела, да и скончалась, уж как бабушка-то убивалась, а к барину и писать не стала.
—Что, говорит, его заранее смущать, и так скоро узнает, а отпиши к нему теперь, он и дела-то все бросит.» А он вдруг на беду скорехонько вернулся; совсем его и не ждали. Сидим это мы после обеда, да об своем горе толкуем, вдруг бежит ключник : «Барин, говорит, едет!» —мы бросились к бабушке. Как она услыхала, так вся и помертвела. Встала было с места, да пошатнулась, мы хотели поддержать:—«Ничего, говорить, пройдет» потом перекрестилась да и говорит мне: «подай скорее Дуничку.» Принесла я маменьку. Она взяла ее на руки и пошла с ней на крыльцо, и я за ней. А уж дедушка-то на двор въезжает, как стал из коляски выходить: «Где же, говорит, Катя?» Хотела бабушка что-то сказать, да и залилась слезами, а сама ему маменьку подает. А он, мой голубчик, смотрит точно себя не помнит, весь в лице изменился, ничего не сказал, а только сел на крыльцо и голову на руки опустил. А бабушка-то нагнулась к нему, да и положила ему маменьку на колени. Как он взглянул на нее, так и заплакал и поцеловал ее: «Друг мой, говорит, это меня за тебя Пресвятая Богородица наказала, я перед тобой виноват». Да уж после и разсказывал, что как ехал-то, так молился перед образом Троеручицы, и всех своих поминал, поверял их без себя Царице Небесной. А самому, говорит, так страшно, как Катю помяну, словно сердце кровью и обольется. Стою это я, говорит, перед образом, и вымолвить-то не смею, а только думаю, что мол Царица Небесная, уж если тебе угодно меня лишить одной из них, возьми лучше последнюю. Меня, говорит, за это должно быть Матерь Божия и наказала; уж если она мне их обеих послала, так оне мне обе должны быть равны.» Да с того дня, как он уж к маменьке привязался! Она же об эту пору поправляться начала, такая полненькая, беленькая стала. Придет он к нам, бывало, в детскую, сидит с ней по целым часам, не наглядится на нее. Как стала она подрастать, начал это он ее баловать, что, бывало, ладу нет. Уж и бабушка иной раз ворчит. — «Ну к чему, говорить, так ребенка баловать?»—«А это я, говорит, друг мой, вину свою перед ней искупаю, сама знаешь, что я перед ней виноват.»
Любимые рассказы моей няни относились к той эпохе, которую она сама называла стариной, т. е. к моей прабабушке. Только со времени, ее смерти и замужества моей бабушки(70), которое последовало вскоре после, начиналась для няни современная история.
— При старой барыне, говаривала она, было нас пятьдесят кружевниц и около шестидесяти швей. Именье было богатейшее: восемь тысяч душ, да денег куры не клевали. В однех кладовых, что навалено было добра! Что серебра, что полотен! Приезд какой был! Николай Петрович(71) любил похвастаться своей хлеб-солью: в деревне зададут бывало пир на всю губернию. Шутих тоже по пяти для забавы держали. Как соберутся гости, разоденут их, бывало, в желтые да в красные платья, да прикажут плясать, либо стравят друг с другом бранится; до драки, бывало, доведут их, и господа так и лягут со смеху. Одна у нас дура, Федора, уж очень затейлива была. Николай Петрович ее в именины губернатору подарил. Разодели ее в пух и в прах и сам он ее в своей карете отвез. А она как прослышала, что ее к губернатору везут в подарок и подняла вой на весь дом. Даром что дура, а все-таки поняла, горько ей было с своими расстаться, жаль ее даже сердешную стало, да старый барин шутить не любил: «молчать, говорить или на конюшню отправлю.» Нечего сказать, жили в свое удовольствие, а даром денег не сорили, все было на счету, и нас скупо содержали, оттого на все и ставало.
—А какое вам было содержание нянюшка? спрашивала я.
—Содержание-то нам было не го, что теперь. Давали нам два платья в год, да три рубашки, да по двадцати пяти копеек под Новый Год раздавали, да вот и всё. А на много ли это потянет? Ведь обуться надо, — платочек тоже купишь, или прикидку какую, да мало ли что еще.
— Д а что же вы делали, нянюшка?
— Известно что, работали. Целый день бывало сидишь за барской работой, чтоб урок был к субботе готов, а ночью за свою работу примешься. Старая барыня, царство ей небесное, на это хороша была, никогда за нашу работу не гневалась. Как встанет это она к заутрене,— страх как богомольна была покойница, — так ей мимо нашей девичьей идти придется; только бывало и скажет: «А что, девки, должно быть своя ноша не тянет,—ну что кабы я вас заставляла по ночам-то за работой сидети»—«Что-ж мол, сударыня, на то есть воля ваша, господская, прикажите, так и будем сидеть.» Рассмеется бывало,—«ну уж так и быть, говорить, ночь ваша, куйте себе денег, только сохрани вас Бог у меня свечи таскать.» — «Помилуйте, говорим, матушка, хоть спросить извольте, свои покупаем.» Так и пройдет мимо, и никогда мы от нее не слыхали за это выговора. За то уж на свою работу, куда как строга была. Все наши рабочия обойдет по субботам и беда, у кого урок не готов: так железным аршином и огреет. Я, слава Богу, на работу скора была, никогда не была бита за уроки, только всего раз пощечину получила, и то не за себя, а за сестру. И теперь частехонько с ней вспоминаем. Ждем это мы барыню в субботу, ну, у кого урок готов, тот и сидит с спокойным сердцем, а кто не в исправности, все молитвы причитывает, пока на скорую руку доработывает. Сестра бедная тоже не поспела, да как увидала, что идет барыня прямо к ней,—да как на грех такая сердитая,—так уж очень сробела, да ей в ноги: «Матушка, говорит, урок-то у меня не готов.» Как Анисья перед ней на коленах стояла, так она ее аршином-то по голове, да уж и натешилась над ней. Анисья не вытерпела, закричала, а у меня со страха так колени и подкосились. Барыня потом ко мне подошла. «Готов, говорит, урок?» Подаю работу— видит все в исправности. «Видно, говорит, можно с этим уроком справиться, отчего же твоя сестрица своего не приготовила?» — «Что-ж, говорю, матушка, Катерина Алексеевна, она точно виновата, и за свою вину наказана была.» — А у самой-то голос так и дрожит. Взглянула она на меня да еще больше рассердилась : «Вишь, говорит, нежности какие! Того и гляди, что с тобой дурнота с горя сделается; барыня должно быть тиранка, сестрицу насмерть избила Уж если она тебе очень больна, чего же ты смотришь, благо ты сама так прытка, что у тебя всегда урок готов, что-ж ты ей не подсобляла? На, говорит, чтоб тебе не завидно было.» А сама размахнулась, да прямо меня в щеку. После девки-то надо мной подшучивали: «Вот тебе, говорят, в чужомь пиру похмелье, не думала не гадала, а пощечину села.» Что смеху-то было! И над Анисьей долго трунили: «Уж ты, говорят, к субботе урок-то приготовь, а не то быть Агафье с пощечиной.» Подобные разсказы меня волновали сильно и я громко выражала свое негодование против правосудия моей прабабушки. Няня очень оскорблялась моими словами, и старалась всегда доказать мне их несправедливость.
—Что ты это сударыня, как можно так говорить! Положим, она точно к нам не хороша была, не тем будь помяпута, — царство ей небесное! Да уж она за все замаливала. Постница какая была! На страстной неделе без масла кушала. Раз как-то повар ошибкой, да на масле приготовил,—ну уж, досталось ему это масло!—А чтоб заутреню проспать, она этого и греха не знала. Так вот как; - ее надо па молитве поминать, а не то, чтоб так об ней говорить.
— А Николай Петрович каков с вами был, пянюшка?
Няня махнула рукой. — Страх, как сердит был. А не хочу греха на душу брать: мы-то на него не плакались, он нас и не знал. Стану я, говорит, в бабьи дрязги входить. Есть из чего хлопотать, из тряпья какого-нибудь, да девок понапрасну мучить, они и сами того не стоят, чтоб себя из-за них тревожить. — Ну, уж за то мужчипы перед ним дрожали; все у него по струночке ходило, а чуть что по так, и, Боже упаси, как взбесится. Хорошо, коли успеют к бабушке броситься: «Матушка, мол, спасите, папенька на такого-то изволят гневаться.» Побежит тотчас к нему и выпросит бывало. Ей ни в чем отказа не было. Он и сам чувствовал, что против нее не в силах был ничего сделать. Как на кого раскричится: «Сохрани, говорит, Бог, если до Наденьки дойдет. Я непременно узнаю, кто ей скажет, и то сделаю, чего никто не ожидает.» А почем он узнает? Нас было народу, что и не перечтешь, а бабушка уж ни за что не выдаст. Сколько раз он ее допрашивал: «Кто, да кто тебе сказал?» — «Не назову его, папенька, говорит,—сами вы меня набаловали, да хотите от меня повиновения требовать.» Так в шутку и оборотит, а он рассмеется, дело-то и сойдет с рук. Анну Николаевну, бедную, видеть просто не мог, — другого имя ей не было, что Анютка, а в бабушке души не слышал. По утру она еще не вставала, а он раза три придет об ней узнать. — «Еще почивает, мол, сударь; прикажите, так разбудим.» — «Не надо, говорит, пусть она себе спит на здоровье, а только что встанет, так мне доложить.» Нас тогда за барышней восемь девок ходили, так он уж по ней-то и к нам ласков был. Шутит с нами, бывало, ну и мы смеемся,—и ничего. Зашел это он как-то к нам в рабочую, в самую субботу, а старая барыня уроки перемеривает.
«Слушай, говорит, Катерина Алексеевна, ты все говоришь, что это кружево дочерям на приданое готовишь; отдавай его все Аннютке, а я не позволю, чтоб хоть один вершок на Наденькину долю пошел. Оно слезами облито, — оно проклятое. Я не хочу, чтоб проклятия до нее касались, пускай проклинают нас с тобой, а не ее. Нам не диковина, я чай и в могилах-то нашим косточкам покоя не будет. А ты знай: если Бог меня не приведет ее при себе пристроить, чтоб все кружево и все шитье на ее приданое были куплены.—Точно у него сердце чуяло, что он ее при себе не пристроит. Как он скончался, бабушка-то очень об нем убивалась; целых трое суток что не хоронили, так от него и не отходила »
Под влиянием зтих рассказов часто думала я о том, как живали в старину. Не раз случалось, что когда няня, уложивши меня спать и перекрестивши, начнет читать вполголоса свою молитву, я вспоминала обо всем слышанном от нее в этот вечер, и в полудремоте переносилась в тот мир, с которым меня познакомили ее рассказы. Мое воображение живо рисовало передо мной целый ряд фантастических образов. Я сроднилась с ними, как с живыми лицами, и каждое из них внушало мне особенное чувство. Помню, что я как-то занемогла, и мне все снилось, в лихорадочном бреду, что меня преследует моя грозная прабабушка, вооруженная железным аршином. Живее и родственнее других, являлось мне бледное, измученное лицо ее второй дочери, умершей двадцати лет. Я всегда плакала, когда няня рассказывала мне подробности о ее кончине, и до сих пор, еще при мысли о ней, сжимается сердце.

Комментарии:

(64) Последняя эпидемия чумы случилась в Москве в 1770-1772 годах.

(65) Лорд Джон Рассел (1792-1878), британский политик, премьер-министр, лидер партии вигов.

(66) Имеется ввиду книги французского детского писателя Арно Беркеня (Arnaud Berquin 1749-1791).

(67) Прабабушка Толычовой - Екатерина Алексеевна NN, в замужестве Хрущова. Ее известные сыновья: Павел Петрович Хрущов (1765-?), гвардии поручик, Петр Петрович Хрущов (1767-после1829), гвардии подпоручик, помещик Моршанского уезда, Николай Петрович Хрущов (1771-?), Андрей Петрович Хрущов (1772-?), гвардии прапорщик, Александр Петрович Хрущов (1776-после1836) прапорщик лейб-гвардии Преображенского полка и Лев Петрович Хрущов (1778-?), прапорщик лейб-гвардии Преображенского полка.
источник: Руммель В. В. Голубцов В.В. "Родословный сборник русских дворянских фамилий" т.2. - СПб., 1887

(68) Настоящее имя бабушки Толычовой по материнской линии - Надежда Петровна (1770-?), в замужестве Новикова, дочь Петра Николаевича Хрущова и Екатерины Алексеевны NN.

(69) Мать Толычовой - Евдокия Александровна (1795-1836), в замужестве Новосильцева, дочь Александра Борисовича Новикова и Надежды Петровны Хрущовой.

(70) Примерно с начала 1790-х годов.

(71) Настоящее имя прадеда Толычовой - Петр Николаевич Хрущов (1734-после1788), отставной поручик.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments