baronet65 (baronet65) wrote,
baronet65
baronet65

Categories:

Семейная хроника Новосильцевых. часть 9.

Продолжение. Начало:
https://baronet65.livejournal.com/64890.html
https://baronet65.livejournal.com/65136.html
https://baronet65.livejournal.com/65366.html
https://baronet65.livejournal.com/65609.html
https://baronet65.livejournal.com/65931.html
https://baronet65.livejournal.com/66237.html
https://baronet65.livejournal.com/66337.html
https://baronet65.livejournal.com/66570.html



VI
Наше житье у бабушки.


На беззаботную семью
Как гром слетела Божья кара...
Лермонтов.



На другой же день после нашего переселения к бабушке (80), она поднимала Иверскую Божию Матерь. Как скоро внесли образ в залу, все семейство и собравшаяся прислуга пали ниц, по православному обычаю, и бабушка приказала и нам нагнуться, чтоб икону пронесли над нашими головами. Когда молебен отошел, старушка поцеловала и перекрестила сестру и меня, изъявив надежду, что она будет жить с нами в ладу. Потом угостили священника чаем, и проводивши его, Вера Васильевна позвала меня к себе.
В продолжение молебна она очень плакала, и глаза ее были еще красны от слез. Она крепко обняла меня: «Дай Бог чтобы вам было хорошо у нас,» сказала она мне. «Ты знаешь, как я любила вашего отца и мать, и я обещаю тебе их именем, что все сделаю для вас.»
Надо сказать, что со дня кончины моей матери, семейство почти совсем потеряло нас из виду, так что мы очутились в совершенно новом мире, и смотрели вокруг себя со страхом и недоверчивостью. Мы вносили в наш новый быт столько горьких воспоминаний, что нам было дорого малейшее ласковое слово. Бабушка приняла нас очень радушно; Надежда Васильевна (81) обрадовалась нам, как обрадовалась бы всякому новому лицу, а к Вере Васильевне(82) я тотчас же привязалась. Что касается до моей бедной сестры, то она, по своему робкому характеру была запугана резким тоном моей тетки, которая ее однако очень любила, и говорила мне часто, что она виновата перед Оленькой, но не в силах себя переделать.
Новый дом, выстроенный бабушкой, был бесцветен и бесхарактерен, как все строения той эпохи. Внизу были парадные комнаты, с вышедшей из моды мебелью , расставленной симметрически около стен, и спальня Веры Васильевны. Тут, в углу, за ширмами, обтянутыми зеленой тафтой, стояла кровать, а над кроватью была полка с образами и лампадкой, которую моя тетка зажигала каждую субботу, по возвращении от всенощной. По другую сторону ширм стояло несколько кресел времен Французской империи, покрытых темной шерстяной материей, диван и два стола. На одном стояла чернильница, лежали бумаги и деревянные счеты, а у противоположной стены, на комоде, хранились в шкатулке старые письма. Тут же стоял маленький ящик, обклеенный красным сафьяном. Когда мы были еще детьми, Вера Васильевна часто отпирала его по нашей просьбе, и позволяла нам разбирать на ее коленях лежавшие в нем сокровища. Там хранился крошечный золотой футляр, в котором Маргарита Кириловна (83) берегла свои мушки, костяной игольник, принадлежавший Наталье Васильевне, огромные перламутровые пуговицы в серебряной оправе, украшавшия когда-то кафтан моего дедушки, изломанные старинные серьги, кольцо подаренное моею матерью, и другие безделушки того же рода, напоминавшие Вере Васильевне ее молодость или детство.

На том же комоде лежал альбом, подаренный ей в тринадцатом году. В нем хранились рисунки и стихи ее молодых приятельниц, несколько четверостиший моего отца и дяди, много литературных произведений того времени, между прочим, известный романс "Vous me quit, ez pour marcher a la gloire";, и, наконец, первые стихотворения Пушкина.Над диваном висел, в позолоченной рамке, акварельный портрет Бориса Васильевича (84). Этот портрет был единственным украшением комнаты.
Наверху помещались бабушка и старшая моя тетка. Надежда Васильевна украсила свою комнату картинами и гравюрами, висевшими по стенам. Между окон стоял под зеркалом стол, и на нем красовалось множество ящичков, красный хрустальный пресс-папье, под которым не было бумаг, фарфоровые баночки, и наконец, фарфоровый купидон. Перед кроватью стояли низенькие ширмы, оклеенные вырезанными картинками: у кровати шкап с образами, а в другом углу две стеклянные этажерки, в которых лежало несметное число и золотых и бронзовых цепочек, браслет, фальшивых бус и несколько старинных портретов на медальонах. Тут же стояли разноцветные стаканы, купленные в рядах и ваза с давно полинявшим букетом фальшивых цветов, вокруг которых извивалась черная змея. Некоторые кресла были вышиты самою Надеждой Васильевной; ругия обтянуты красною шерстяною материей. На столах стояли разные коробочки, корзиночки, и лежали французские романы, которыми ее снабжала приятельница, абонированная в книжном магазине.
Бабушка занимала три комнаты: убранство первой, выкрашенной желтою краской, состояло из уродливого дивана, стола, нескольких кресел и висевшего на стене, в черной раме, портрета митрополита Филарета. Тут пили чай по утрам, обедали и ужинали: эта комната называлась тайной. Из нее дверь вела в бабушкину спальню, где стояли кровать, шкап, наполненный образами и молитвенниками, и комод, уставленный старинным и новым фарфором. За спальней была еще комната, которая наводила на меня тоску всякий раз, как мне приходилось в нее входить. Бабушка давно сдала Вере Васильевне все распоряжения по маленькому имению, но домашнего хозяйства она не уступала ей вполне и разделяла с ней все хлопоты из любви к искусству. В одну половину комнаты, о которой я говорю, она набрала множество бутылок и банок, и пустых и наполненных разною разностью; а в другой половине стояли два старинные бюро краснаго дерева. В одном из них моя бабушка берегла свою казну, бумаги и уцелевшее серебро; на другом была навалена в страшном беспорядке бездна вещей, которыми старушка дорожила, потому что они были у нее на глазах в продолжении многих десятков лет. Чего-чего тут не было! — И старинный резной футляр для часов, и разбитые чашки, и заржавленные математические инструменты, принадлежавшие Василию Семеновичу. На полу лежали груды старых книг и бумаг; из-за них возвышался, писанный маслянными красками, портрет Фридриха Великого, а в углу стояла трость моего деда. Весь этот странный музей был покрыт густым слоем пыли. На стене висело деревянное распятие. В этой комнате, тускло освещенной низеньким окном, все напоминало беспорядок, оставленный смертью в опустелом доме. Я несколько раз предлагала бабушке все разобрать, смести пыль, и привести в порядок этот хаос; но она отвечала постоянно, что и так хорошо, и что я у нее только все перепутаю.
Мы помещались во флигеле, который примыкал к дому посредством холодных сеней.
Я уже сказала, что когда мать моя овдовела, с ней очень сблизились бабушка и Вера Васильевна. Привязался к ней тогда Лев Васильевич (85), и привязался до такой степени, что ее слово сделалось для него законом. Он не был влюблен в нее; влюбиться он не мог в женщину разбитую горем, которая с ужасом приняла бы малейшее слово любви. К тому же он понимал любовь по своему, и предавался, не стесняясь ничем, своим грубым влѳчениям. Эта странная привязанность осталась до сих пор, загадкой для всех. Мать моя сама не могла объяснить ее, и была уверена, что в иные минуты Лев Васильевич глубоко ее ненавидел потому, что ни от кого н е слыхал он таких горьких истин как от нее. Но что бы ни происходило тогда в его душе, эти истины он выслушивал однако молча, как школьник, который не смеет возражать. Была ли у него, никем не разгаданная, задняя мысль? Покорялся ли он невольно превосходству моей матери?—этого я не знаю, но только все в семействе обыкновенно обращались к ней, как скоро надо было добиться чего-нибудь от Льва Васильевича, и она все улаживала. Когда он бросил жену и детей, объявив, что не оставить им и выеденной скорлупы, мать моя потребовала и добилась от него, чтоб он предоставил им единственную, остававшуюся у него тогда собственность - дом в Москве. Не было примера, чтоб ее слова оказались бессильными над ним. Он присутствовал при ее кончине, и как только она испустила последний вздох, он схватил себя за голову, и громко зарыдал. Скоро после ее смерти он поселился в одной из наших отдаленных губерний к великой радости всего семейства, которое вздохнуло свободно без него. Во время его пребывания в Москве, в особенности когда смерть освободила его от единственнаго влияния, которому он подчинялся, все страдали от его крутого нрава, и от историй, в которые он умел втягивать всех, и от которых пострадал только он один.
Борис Васильевич женился. Его свадьба была грустным событием в семействе. С его женой никто сойтись не мог, и отношения ограничивались тем только, чего требовало строгое приличие. Дядя мой это чувствовал, и страдал молча, сознавая, что дело неисправимо. Больнее всех отозвалась его женитьба на Вере Васильевне. Она поняла с первой минуты, что неодолимая преграда легла между нею и страстно любимым брагом, и что он умер для нее. Физические ее силы не устояли против этого удара: она жестоко занемогла. Привязанность ее к Борису Васильевичу не охладела, да и он от нее не отдалился: но они боялись, в своих беседах, коснуться близких им предметов, понимая, что им нет возможности сойтись на них, и что малейшее слово только раздражит всегда свежия раны. Больно им было отвыкнуть от принятой с детства привычки думать вслух друг перед другом. Дядя мой никому об этом не говорил, но я знаю, сколько страданий и кровавых слез стоило это моей бедной тетке. Наконец Борис Васильевич уехал с женой и детьми (86) в деревню, где прожил до самой своей смерти.
Он приезжал иногда в Москву, чтобы повидаться со своими. Когда его ожидали, Вера Васильевна была вне себя от радости. Она выбиралась в чайную, и уступала ему свою комнату, которую приготовляла для него с большою заботливостью. Видно было, что он дорожил даже малейшими проявлениями ее любви. «А ты, Вера, где будешь сегодня ночевать?» спрашивал он: «ведь я знаю, что ты готова на чердак уйдти, лишь бы мне было покойно,» и он нежно целовал ее. Лицо ее сияло счастием, но не проходило десяти минут, как я заставала ее в горьких слезах. «Я бы за него жизнь отдала», говорила она мне, «и я знаю сама, как он меня любит; но отчего же мы стали чужими друг другу? Веришь ли ты, что он не смеет остаться со мной наедине? Боится, чтоб я не сказала ему лишнего слова.»
Когда мы переехали к бабушке. то нашли вокруг нее почти совершенную пустыню. Хаживали, правда, к нам, гащивали даже дня по два, скроенные на один и тот же фасон приживалки, да являлись изредка дамы приятные во всех отношениях, и тем ограничивался весь круг знакомства, исключая, однако, немногих светских лиц, с которыми Надежда Васильевва поддерживала свои отношения. Она к ним езжала часто, и обыкновенно на целый день. Благодаря веселости ее характера и ее оживленному разговору, ее всегда принимали с удовольствием, но предпочитали видеть ее у себя, нежели ездить в ее скучный, опустелый дом, и заглядывали к ней лишь изредка. Гордость Веры Васильевны сильно страдала от положения, которое приняла ее сестра перед светскими людьми, и она не редко давала ей это чувствовать. «Вы, кажется, у ж раз десять были у Р***,» говорила она ей, когда Надежда Васильевна собиралась выехать. —«А сегодня поеду в одиннадцатый.»—«Но странно, что никто из них не мог обеспокоиться заглянуть к вам хоть на пять минут. Мне кажется, что в ваши лета вы были бы вправе этого требовать.»—«А я не требую, и очень рада, что ко мне никто не ездит. К чему? Чтобы слышать твои любезности? До них охотников мало.» Она нам предлагала несколько раз выезжать с ней, но мы неохотно на это поддавались, не доверяясь именно ее незавидному гюложению в свете. К великому ее прискорбно, от театра она должна была давно отказаться, потому что знакомый ей директор вышел в отставку.
Надежда Васильевна сознавала однако, что стала в неловкое положение, но старалась в этом отношении ослеплять себя и обманывать других, и с этою целью не редко она бывало и прихвастнет. Нам она иногда рассказывала, подавая вид, что не замечает устремленного на нее, слишком выразительнаго взгляда и насмешливой улыбки своей сестры, как такая-то собиралась к ней с визитом; но она, по разным причинам, просила ее убедительно не ездить; в свете же она желала всех обмануть насчет своих скудных средств. Помню, что раз приехала к ней светская дама, и спросила у Оленьки и у меня, были ли мы на концерте какого-то виртуоза, явившегося в Москву. Мы отвечали отрицательно. Надежда Васильевна посмотрела на нас значительно. «Не могла их уговорить,» сказала она, «музыки не любят, принуждена была ехать одна. Все находят, что он страшно дорого берет, а по моему, так нет. Cest un talent hors ligne» и она очень ловко пустилась в общие места о таланте музыканта.
Проводивши гостью, бабушка обернулась к Надежде Васильевне:—«Совсем ты меня сконфузила, Наденька,» сказала она. «Ну, к чему ты разсказывала, что была в концерте? Как ты такую вещь скажешь, всегда вспомню голубчика моего, Василия Семеновича: терпеть не мог если кто лжѳт.»—«Это не ложь», отвечала та, а принято в свете так говорить. У Веры Васильевны уже давно кипело на сердце. «Это принято только теми, возразила она, которые стыдятся, как позора, своего скромнаго состояния, и чтобы скрыть его, унижаются до лжи.» —« Позвольте поцеловать ручку за наставление, - отвечала с принужденною улыбкой Надежда Васильевна. У ж ты бы определила по чем берешь за урок. Восьмой мудрец в юбке!» Потом она прибавила, обращаясь к нам: Comme ma soeur a toujours quelque chose d'aimable a me dire! и вышла из комнаты
Наружность моей бабушки не представляла ничего резкого. Она была маленькая, немного сутуловатая старушка. Ее белокурые в молодости волосы уже совсем побелели и очень шли к ее наморщенному, кроткому лицу; но к сожалению, она находила приличным» прятать их под накладку темных волос, которая нарушала гармонию всей ее старческой физиономии. Светло-голубые глаза ее смотрели ласково и открыто. Нос у нее был немного широк, рот довольно правильный, лицо круглое и иокрытое веснушками Можно было не редко уловить на ее физиономии какое-то детское выражение; когда она слышала речи, на которые готовила неотразимое, по ее мнению, опровержение, она заранее качала головой, и лукаво улыбалась Ходила она медленно, все движения ее были кротки, и выражения мягки, как ее характер. Она нам часто разсказывала, что в ее молодости знакомые ей дамы прозвали ее белоручкой, потому что она не бивала людей, и говорили смеясь, что она боится замарать свою ладонь о холопьи щеки. И эти насмеши до того ее конфузили, что ей становилось всегда неловко, когда речь шла о хозяйстве.
Бабушкин костюм состоял из темной блузы с длинною пелеринкой и тюлеваго чепца, с коричневыми или малиновыми лентами. Она сохранила, как многие из ее сверстниц, привычку носить на руке мешок, или ридикюль, вышитый по бархату, и приделанный к бронзовому или серебряному замочку, и не снимала никогда своего венчальнаго кольца и маленькаго железнаго колечка, привезеннаго ей с киевских мощей.
Такой уживчивой старушки я с тех пор и не встречала. У нее не было и тени капризов. Лишь бы ее привычки не нарушались, — а чтоб они не нарушались, об этом хлопотали все в доме, не исключая и Надежды Васильевны,— она была не взыскательна, и в особенности не требовала никаких внешних знаков уважения. «Тебе как будто не ловко сидеть? Не устала ли ты, говорила она иногда которой-нибудь из нас, приляг немножко на диван.» — «Да совестно при вас, бабушка. »—«Вот вздор какой!» Но не смотря на мягкость и даже на слабость ее характера, на совершенное в ней отсутствие деспотизма или желания удержать свою власть над поседевшими уже детьми, мои тетки свято хранили патриархальный нрав и привычки, рано привитые влиянием Василия Семеновича,—влиянием, которое распространилось даже на старших его дочерей, воспитанных не дома. Ни которая из моих теток не решилась бы послать за два шага слугу, не спросясь предварительно у бабушки; ни которая из них не выходила из дома, не поцеловав ее руки и не прибавив: «Я, маменька, туда-то собираюсь. Можно?» — «Бог с тобой,» отвечала обыкновенно старушка. И нет сомнения, что если б одна из них забыла когда-нибудь исполнить этот обряд, бабушка не приняла бы того за оскорбление своей власти, но испугалась бы не на шутку, как всяким небывалым еще явлением.
Впрочем, за исключением этих патриархальных обычаев, которые в сущности не были нисколько стеснительны, мои тетки обращались совершенно свободно с бабушкой; но в ее чувстве к ним проглядывала ощутительная разница: Веру Васильевну она нежно любила, между тем как к старшей дочери была довольно холодна. Но надо сказать правду: к ней никто не мог бы горячо привязаться, потому что она сама не была способна на горячую привязанность, и вполне довольствовалась теми легкими отношениями, которые не налагают ни горя, ни пожертвований, а только способствуют удобствам жизни.
Вера Васильевна, желая избавить бабушку от хлопот по хозяйству, приняла их на себя, и ее страстная, умная природа как-то умела уживаться с мелочными заботами. Сколько раз видевши ее бледную и расстроенную от сцены с Надеждой Васильевной, или от какого нибудь слова, напомнившаго ей слишком живо никогда не умиравшее в ней горе, я входила к ней, чтобы потолковать по душе, как она выражалась, но она целовала меня и говорила: «А ты уж и заметила, что я расстроена; мне бы и самой хотелось с тобой поговорить, да некогда; я еще счѳтов не сводила.»—«А разве нельзя этого сделать завтра?»—«Нет, нельзя.» —«Почему же? „ — « Потому , что я себе на этот счет воли не даю. У ж у меня положено, когда этим заниматься.»
На словах она была неумолима к падшему, однако на деле ригоризм ее скоро пропадал, но если кто нибудь делал о том замечание, она сердилась, понимая, что нет возможности согласовать ее проповеди с ее инстинктивным ,и, истинно-нравственным чувством, а отказаться от нее она не решалась, потому что век так думала. Я помню с каким горячим сочувствием она хлопотала о бедной женщине, отвергнутой своим семейством, за связь с человеком, который ее бросил. Несчастная отказалась от пособия, присланнаго им, и впала в совершенную нищету. «Да уж-ты, ради Бога, не очень-то бросайся», сказала Вера Васильевна, видя, что я приняла к сердцу эту печальную историю. «Ты меня иногда пугаешь тем, что говоришь.»—«Я теперь ничего и не говорила, отвечала я, а вы гораздо больше меня хлопочите, и оправдываете не ваши, а мои же убеждения. Не я утверждала, что о таких женщинах и жалеть не следут.»—«Нет, ради Бога, не начинай этого глупого разговора. Уж ты меня не переиначаешь. Ну! да-жаль, ну, что-ж из этого? а все-таки она права. Что я обвиняю ее отца и мать, и из этого ничего не следует. Ну уж, с вами пророни только словечко! Да подите, пожалуста, от меня; мне некогда. И я - то дура, что тебе это разсказала.»
Она косилась на меня целый вечер, но я этого нисколько не боялась, потому что знала ее коротко. После ужина, когда все разошлись по местам, я, по обыкновенно, отправилась в ее комнату. «Спать пора,» сказала мне довольно холодно Вера Васильевна.— «Еще рано,» отвечала я, «мы с вами никогда в этот час не ложились » Она молчала; я обняла ее. «Не сердитесь, ради Бога, тетенька. Моя ли вина, что вы только на словах Иван Грозный.» Она меня поцеловала, но продолжала молчать. Я опять что-то сказала; она начала с того, что отвечала мне полусловами, но через четверть часа между нами завязался самый оживленный разговор.
Надежда Васильевна вставала к ранней обедне, и по возвращении из церкви, пила чай в своей комнате, между тем как в восемь часов кипел другой самовар в чайной, для бабушки и Веры Васильевны. Тогда являлись и мы, чтобы поздороваться с семейством, и потом каждый отправлялся к своему делу. Вера Васильевна хлопотала о хозяйстве, бабушка начинала свою долгую молитву, сестра и я занимались в своем флигельке, а Надежда Васильевна, не смотря ни на какую погоду, отправлялась гулять, то-есть обходила обыкновенно знакомых соседей. Около часа мы собирались в чайную, где бабушка, с вязаньем в руках, ожидала нас, сидя нод окном. В дверях стояла, для посылок, девочка лет двенадцати. Она вязала чулок, и лицо ее оживлялось лишь когда ей давали какое-нибудь поручение; тут она клала обыкновенно работу на пол, и как стрела вылетала из комнаты. Как вся прислуга женскаго пола, она надевала башмаки только по воскресеньям, а в будни щеголяла в одних чулках.
Вдруг бабушка опускала свое вязанье на колени. «Посмотри-ка, Вера,» говорила она: «с тех пор, как я здесь сижу, Марья три раза прошла по двору. Позвольте спросить, куда она ходит? Эдак она немного наработает.»— «Да, много оне о работе думают,» отвечала Вера Васильевна. Тут она обращалась к стоявшей в дверях девочке: «Аленка, поди спроси у Марьи, куда это она все изволить прохаживаться? Этак скажи, ты масла не собьешь. » Аленка исчезала.— «Ну, теперь и эта пропала,» говорила бабушка через несколько минут. «Экая шалунья девчонка! Вот только бы ей вырваться, да побегать!»—«Бабушка,» замечала сестра, «ведь понятно, что ей побегать хочется; скучно вязать чулок целый день.» — «Чтб за вздор, Оленька,» отвечала бабушка, «да я и век вяжу.» Тут Аленка возвращалась с известием, что Марья к корове ходила. «Неправда,» говорила бабушка: «не зачем три раза сряду к корове ходить. А ты сама куда так долго пропадала?»
Девочка молчала. Бабушка грозила на нее нальцем, и приказывала подавать обедать.
Нечего и говорить, что люди не только от роду щелчка не получали, но никто из них не слыхал бранного слова, a совсем тем, по их же выражению, им житья нe было, по милости бесполезнаго надзора и постояннаго ворчанья; и благодаря именно этому надзору, люди кругом обманывали господ, и не смотря на непрерывные нравоучения, который производили на них тоже, вероятно, действие, что жужжание мух, ровно ничего не делали, Я несколько раз заводила об этом разговор с Верою Васильевной, и говорила ей откровенно, что все эти домашния дрязги только раздражают ее характеры Она в этом вполне сознавалась, и даже твердо знала, что ее речи ни что иное, как глас вопиющаго в пустыне; «а все-таки,» прибавляла она, «сказать надо.»
Столь был накрыт в два часа. Как скоро садились обедать, Надежда Васильевна начинала разсказывать о событиях своего утреннево похода, и всегда в бабушке находила самаго внимательного слушателя. «Маменька,» говорила она, « отгадайте, кого я сегодня встретила на улице? Вижу, вдеть какое-то знакомое лицо, думаю себе.- кто бы это быль? А уж тут как поравнялась, глядь—Агафья Пантелевна. Как потолстела! Зять к ней погостить приехал.»—«Вот, сударыня!» говорила бабушка, разливая суп. — «К Лизавете Михайловне зашла. Какую она себе мантилью сшила, просто чудо! Просила на фасон, да того и гляжу, что моя Устинья испортит. У Вертляевых тоже была; уж так мне были рады! Марья Павловна сказывала, что новый сосед дочь замуж отдает.»—«За кого?» спрашивала бабушка—«То-то не знает: как же , говорю, вам не стыдно, что не распросили? После обеда послать бы узнать.» —НикиФор, говорила бабушка, обращаясь к слуге, «соберешь со стола, так сходи к Андрееву, что недавно сюда переехал, да распроси у людей, за кого, мол господа, дочку отдают и когда свадьба будет!»— «Да не переври чего-нибудь,» прибавляла Надежда Васильевна: «да спроси, много ли у них детей; кто говорит две дочери, кто—три,» так ничего путем и не узнаешь. В этих разговорах Вера Васильевна никогда не участвовала. Она с чисто практическою целью осведомлялась о том, куда идет Марья; но решительно не понимала, чтобы можно интересоваться тем, что делается у незнакомых соседей, и не позволяла себе по этому поводу никаких замечаний единственно потому только, что бабушка принимала в подобных разсказах самое живое участие.
После обеда семейство отправлялось отдыхать, а мы уходили с сестрой в наш флигель, где жили особою жизнию среди наших книг и занятий. В шесть часов все собирались в гостиную, где Вера Васильевна разливала чай. Бабушка пользовалась всегда несокрушимым здоровьем, но годы взяли свое: она уже никуда не выезжала, кроме церкви. В субботу она отправлялась обыкновенно ко всенощной с Верой Васильевной, а в воскресенье к обедне в домовую церковь митрополита. Возвращаясь оттуда, она кушала обыкновенно кофе. Раз она предложила мне выпить чашку . — « Бабушка,» спросила я ее: «позвотьте мне съесть просвирку, что вы привезли.» «С кофеем-то! опомнись, Катерина Владимировна,» воскликнула она: «да разве это можно ? » «Да вы всегда с чаем кушаете,» сказала я. «Чай, дело другое, а ты говоришь, с кофеем . » «Отчего же можно с чаем, а с кофеем нельзя?» Бабушка задумалась.—«Об этих вещах грех рассуждать, мой друг,» сказала она: «эти мысли ты верно в нынешних книжках вычитала. Очень мне не по душе, что вы всякия безбожные книги читаете.»
Вечер мы по большей части проводили в семейном кругу. Старшая моя тетка отправлялась обыкновенно в гости, и когда оставалась дома, то посылала позвать какую-нибудь соседку. Помню, что раз, во время подобнаго посещения, бабушка открыла машинально книгу, принесенную нами и забытую на столе. — «Что это такое? спросила она, с удивлением перелистывая ее: «Каменный Гость?»—«Ах, бабушка, как это хорошо!» воскликнула сестра. Гостья улыбнулась, посмотрела очень значительно на сестру, и обратилась к бабушке.—«Я это читала,» сказала она: «и признаюсь, пожалела о направлении нынешней молодежи. Извините меня,» продолжала она, обращаясь к нам, «я имею право это говорить, потому что сама мать семейства. Вообразите, почтенная Марья Андревна, в чем дело. Представлена развратная женщина; какой-то разбойник убивает ее мужа, и она приходить плакать к нему на могилу. Уж разумеется, какия тут слезы одни только гримасы. И тут же , на могилу-то мужа является его убийца, и она с ним объясняется в любви. Каково! Признаюсь, у меня просто волосы дыбом стали. Ну, говорю, моя Анета этого читать не будет.» - «Ах, ах ! какое безобразие!» сказала с ужасом бабушка. «Ох, дети,» продолжала она, делая отчаянный жест рукою, «сколько раз я вам говорила о ваших чтениях! Признаюсь, не жду от них пути!»
Помню я тоже трагикомическое событие, о которомь у нас протолковали целый вечер. Явилась к нам бабушкина сестра, Елизавета Андреевна Н***(87), престарелая девица, жившая за несколько домов от нас. Она ездила к нам редко, потому что сестры были не дружны между собой. «Слышала ты,» спросила она своим обыкновенно-сердитым голосом, у моей бабушки, между тем как усаживалась в кресло, «что у меня сегодня случилось? Веришь ли, до сих пор в себя не приду. » — «Что такое?»—«Да Фекла-то Емельяновна как от тебя вчера отправилась, и зашла ко мне. Что же, говорю, ночевала две ночки у Марьи Андреевы, ночуй и у меня; куда тебе спешить? Так я, сударыня моя, у себя ее и оставила. Ночью захотелось ей кваску; совсем. говорит, в горле пересохло, да и стала она в темноте-то шарить, бутылку искать; а я на беду и табак в бутылке держу. Она, с просонья-то не почувствовала, да все горло табаком то и засыпала: так и обмерла; нескоро, говорит. опомнилась.»—«Господи! Твоя воля!» сказала бабушка, крестясь: «еще слава Богу, что с рук сошло.»
Вечер проходил в подобных разговорах. В десять часовь мы шли наверх, где ужин был уже готов, а потом все отправлялись по местам; но я уходила к Вере Васильевне, и толковала с ней часов до двух. Случалось также, что она поутру, окончивши рано свои хозяйственные распоряжения, приходила к нам, и мы читали для нее вслух. Ее литературный вкус не получил никакого развития, но ей было вполне доступно все, что затрогивало живое чувство, и не раз она плакала во время чтения.
Отношения наши к Надежде Васильевне были самые приятные и покойные. Она говорила, что благодаря нашему присутствию, в доме стало гораздо живее, и обращалась с нами очень ласково. В особенности любила она мою сестру, у которой характер мягче и уживчивее моего. Иногда моя тетка заходила к нам перед своею утреннею прогулкой. «Скажи пожалуйста,» спрашивала она меня, «ведь тебе поверяются эти тайны: что сегодня с Верой? Она только что не кусается! Надо мне было зайти к ней в комнату, да побоялась, того и гляди, что в угол поставит »—«Она расстроена,» отвечала я: «у нее точно несчастный характер, и она сама в этом сознается, но вы знаете как она добра.»-«Почем мне это знать? Надо век копать, чтоб до ее доброты добраться, а я в рудокопы не гожусь. Да что вы все как улитки сидите на одном месте? Пойдемте, которая-нибудь, погулять со мной; вдвоем веселее: куда-нибудь зайдем. Погода чудесная.»— « Нет, тетенька, холодно,» говорила я . — « Да уж ты зашей себя совсем в мешок, авось отогреешься. Пойдем, Оленька, это очень здорово.» Сестра заглядывала в окно.—«Да ведь снег идет,» говорила она. —«Что за снег, самый маленький, совсем его и незаметно. Настоящая весна; даже птицы поют.» И действительно вороны каркали без умолка. Сестра отправлялась с ней и возвращалась полузамерзшая.—«Ты когда-нибудь сляжешь от этих прогулок,» сердито замечала ей, садясь за столь Вера Васильевна, знавшая очень хорошо, что она не совсем добровольно отправлялась в подобный поход.— «Ты до сих нор ни на что не похожа. Ешь суп-то, пока не простыл. » — «Молчи, Оленька, отогреемся,» говорила Надежда Васильевна: «и какой же у тебя будет чудесный цвет лица!»
Нельзя подумать однако, что она это утверждала по собственному опыту. Она никогда не была хороша, и в ней поражал именно, особенно неприятно неровный, красный цветь лица. Нос ее быль через-чур длинен и крайне неуклюж, малепький рот испорчен толщиной нижней губы, а подбородок выдавался острием, благодаря трех-угольному окладу лица. Только живое и веселое выражение ее беглых карих глаз немного выручало немиловидность всей физиономии. Она зачесывала черную, но сильно уже носедевшую косу на затылок, и придерживала ее сеткой, а на висках прикалывала бронзовыми булавками свитые кольцом волосы. Платье ее отличалось всегда пестротой; пальцы были унизаны кольцами. Когда она выезжала, то надевала несколько браслет, брошку, цепочку и чепец с красными или розовыми лентами. Она была среднего роста, худа и вертлява. Ходила она очень скоро и в припрыжку; ее движения были быстры и поражали своею неожиданностью.
Вера Васильевна, также худая, невысокая ростом и черноволосая, представляла однако разительный контраст с нею. Видно было, что в молодости она была очень красива. В ее бледном, желтоватом лице, не было, как говорится, ни кровинки. Ее грустные зеленоватые глаза устремлялись неподвижно вперед, когда она задумывалась. В эти минуты можно было угадать, что она пережила много черных дней. Синеватая бледность ее губ придавала рту строгое выражение. Оклад лица был правильный, нос тонкий и небольшой. Странно, что в ее черных как смоль волосах, гладко зачесанных под гребенку, не пробивалось седины. Движения ее были обыкновенно сосредоточены и судорожны в минуту раздражения: походка ее была медленна и тверда. Костюм ее состоял из темного платья и длинной мантилии или шали, приколотой золотою или черною булавкой. Для выезда она надевала кисейный чепец, обхватывавший весь оклад лица и обшитый кругом оборкою и дикою лентой.


Комментарии:

(80) - настоящее имя - Варвара Андреевна Новосильцева, урожденная Наумова (1767-1851), см примечание (11)

(81) 
Настоящее имя Надежды Васильевны - Любовь Григорьевна Новосильцева (1788-1853).

(82) - настоящее имя Веры Васильевны - Софья Григорьевна Новосильцева (1796-1855).

(83) -Настоящее имя прабабушки Толычовой   - Мария Кирилловна Наумова, см примечание (24)

(84)  Настоящее имя Бориса Васильевича - Александр Григорьевич Новосильцев (1802 -ок1847).

(85) - Настоящее  имя Льва Васильевича - Валериан Григорьевич Новосильцев (1791 -ок1849).

(86) - жену Александра Григорьевича Новосильцева звали Татьяна Львовна Кожина, в первом браке Усова (1799-?). У них было шестеро детей: сыновья Александр, Николай, Владимир и дочери Варвара, Мария и Софья. Жили они в имении в Лихвинском уезде Калужской губернии.

(87) - настоящее имя Евдокия Андреевна Наумова (ум.1864), см примечание (30)

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments