baronet65 (baronet65) wrote,
baronet65
baronet65

Categories:

Семейная хроника Новосильцевых. часть 10.

Продолжение. Начало:
https://baronet65.livejournal.com/64890.html
https://baronet65.livejournal.com/65136.html
https://baronet65.livejournal.com/65366.html
https://baronet65.livejournal.com/65609.html
https://baronet65.livejournal.com/65931.html
https://baronet65.livejournal.com/66237.html
https://baronet65.livejournal.com/66337.html
https://baronet65.livejournal.com/66570.html
https://baronet65.livejournal.com/67045.html

Однако дни тянулись медленно за днями. Их однообразие нарушалось только посещениями брата и сестер. Сестер отпускали к нам обыкновенно погостить на несколько дней. Их приезд и для нас и для них, был истинным праздником. Как ни горько текла их жизнь, и как у нас самих не щемило сердце при мысли о них, молодость брала свое. Наплакавшись вдоволь, мы принимались болтать без умолка и часто смеялись по целым часам, по поводу малейшей безделицы. Вера Васильевна плакала с нами и радовалась нашему безумному смеху. Она горячо любила нас, и одна знала все закулисные тайны нашего житья у близкой родственницы, о которой я уже упомянула.
На сколько было возможно, мы их скрывали даже от брата (88), не желая класть ему напрасно этот камень на сердце. Он мог требовать и потребовал бы, чтоб мы жили вместе с ним, но мы знали, с каким ужасом семейство встретит мысль, что четыре молоденькие девушки останутся под покровительством брата-студента и мы были так запуганы сценами, которые предвидели, что боялись более всего его заступничества и чувствовали сами, что парализировали бы невольно все его усилия.
  После обеда Вера Васильевна уходила по обыкновению в свою комнату, но мы не давали ей решительно заснуть. Она нас выгоняла, смеясь; но видя, что делать нечего, покорялась своей судьбе. Мы усаживались около нее, и начинали самый задушевный разговор. А тут, глядишь, явится и брат, любимец всего семейства, не исключая и моей бабушки, которая, ожидая его к обеду, не забывала никогда заказать, в честь ему, бараний бок с кашей и щи. Он один заносил в наш темный уголок известия о том, что делается в обитаемом мире, читал нам еще в рукописи только-что явившиеся стихотворения, или какую-нибудь вновь вышедшую книгу, или рассказывал о тогдашних, блестящих временах университета и только этим беседам и влиянию брата мы обязаны нашим развитием.
  Вечером начинались хлопоты о том, кого куда положить. Вера Васильевна приказывала приготовить постель на своем диване для которого-нибудь из нас, но мы все приходили к ней после ужина, и совершали в ее комнате свой ночной туалет. Тут подымалась ужасная суматоха: кто искал свою кофту, кто ночной чепец, хохотали, бегали, падали нa разбросанные по полу платья, и Вера Васильевна уверяла, что она в последний раз терпит у себя такое безобразие, и что с нами не успеешь даже лба перекрестить.

Я припоминаю теперь маленький эпизод, который не относится прямо к нашему тогдашнему житью, но, как мне кажется, не лишен интереса.
Раз Надежда Васильевна, возвратившись с  прогулки, объявила бабушке, что она встретила у какой-то приятельницы Марью Павловну Сурмину. «Что ты!» воскликнула бабушка. — «Как постарела!» продолжала Надежда Васильевна, «легко сказать: двадцать шесть лет не видались! Обо всех, разумеется, распрашивала; да жаль, немного я ее видела.» — «Чтож, будет она к нам?»—«Как же! Завтра же поутру будет. Да вообразите: как я ей разсказала, что дети живут у нас, так она сконфузилась и спросила, похожа ли которая-нибудь из них на покойного брата. Ведь она была в него очень влюблена,» продолжала она, обращаясь к нам, «а тут, как обещалась приехать завтра, так стала ко мне приступать, когда может застать меня одну. Да чтоб, говорю, за вздор, тебе и маменька и Вера очень обрадуются. Вижу, переминается: говорит, им сама очень рада буду, и с твоими племянницами желала бы познакомиться, да только не теперь, а когда-нибудь в другой раз, а у самой слезы на глазах. Ну. говорю, поздравляю, разнежничалась, ты видно все такая же, как и была. Однако, дети, когда она завтра приедет, делать нечего, вы не показывайтесь. Elle a toujours été très étrange. »
  И Надежда Васильевна начала разсказывать о том, как она выезжала и веселилась во время оно, как кто-то , un homme sи aиmable, ухаживал за ней, как она спросила у него раз, играя в  secrétaиre, почему он задумывается, как влюбленный, и все просит молодых девушек погадать ему на трефовую даму, и он ей написал в ответ:

«Надень парик ты белокурый,
Я с дамой трефовой прощусь,
Из умной сделайся ты дурой.
И я уж не влюблюсь»

и о том, как в это самое время Марья Павловна мечтала о моем отце. Да только она была что-то неловка и нехороша собой, и очень ему не нравилась. «Раз привезла она мне свой альбом, чтоб я ей что-нибудь нарисовала, а уж я сейчас вижу, что ей совсем не того хочется, и стала к вашему папеньке приступать, чтоб он ей несколько строк нанисал. Ни за что! Что же я, говорит, буду к ней писать, когда она мне положительно не нравится. Ну, говорю, хоть что-нибудь. А, ну, как я что-то нибудь напишу, а ты будешь недовольна? Вздор, говорю, чтоб бы ты ни написал, все будет хорошо. Коли так, так пожалуй. Да возьми, да мне насмех и напиши эпиграмму. Так я и обмерла, а он смеется. Это, говорит, тебе урок: в другой раз не приступай с ножом к горлу, чтоб я писал по заказу в альбомах сентиментальных дам. Делать нечего, принуждена вырвать листок, а он на беду был исписан ее же рукой с той стороны, так что она тотчас заметила. Ну уж, говорю, Marie извини, чернилами облила лист, и вырезала его.»
   В последствии мой отец, уже женившись, убедился, что любовь Марьи Павловны нисколько не походила на романическия вспышки сентиментальных светских героинь. Он узнал, что она живет чуть ли не в  бедности у какой-то отдаленной родственницы, и упорно отказывается от замужства, хотя не раз имела случай сделать выгодную партию. С тех пор он всегда интересовался ею, но они уже не встречались. После его кончины она приезжала издалека поклониться его могиле.
На другой день Надежда Васильевна, в ожидании Сурминой, возвратилась с своей прогулки раньше обыкновеннаго и за обедом толковала о ее посещении. «Ну, уж, признаюсь, удивила меня Marie,» сказала она, «вообразите, маменька, ведь она как приехала, велела себя прямо провести в мою комнату, а я только-что домой пришла. У меня, говорит, до тебя есть просьба, Nadine, обещай сказать мне то, что я у тебя спрошу.—Что такое? Разумеется, скажу.—Помнишь, говорит, еще тогда, я тебе привезла мой альбом, и ты мне его возвратила с вырванным листом. Он был мной исписан, и ты уверяла, что облила его чернилами. Но я этому не поверила,потому что ты очень конфузилась, когда это мне рассказывала. Мало ли чего ты не могла сказать тогда, а теперь все сказать можешь. Кто вырвал этот лист и почему?—Экой, говорю, вздор какой! Хоть убей не помню, о чем ты говоришь; ведь уж этому около тридцати лет.»
Сурмина возвратилась опять через несколько дней, и пожелала нас видеть. Вследствие всех этих рассказов, я много о ней думала, и мое воображение рисовало заранее ее образ в самых симпатических чертах, и может-быть, благодаря этому произвольно-созданному образу, ее наружность поразила меня своею бледностью и бесцветностью. Марья Павловна смотрела очень пристально на нас, и в особенности на сестру, которой, как говорят, отец мой передал свой взгляд. Потому ли, что мы глядели на нее с  заднею мыслию, действительно ли это было так, но нам показалось, что ей с нами неловко, так что мы не сблизились с ней, а напротив того избегали случая стеснять ее нашим присутствием. Через год она уехала обратно в деревню, и вскоре мы узнали о ее кончине.
  Мы жили уже более двух лет у моей бабушки, когда ее поразил страшный, неожиданный удар. Получили известие, что Борис Васильевич болен. Вера Васильевна решилась тотчас ехать к нему, и чтобы приготовить бабушку к своему отъезду, который иначе напугал бы ее своею внезапностью и открыл бы ей глаза на счет опасности, которую старались, по возможности, скрывать от нее, она начала говорить о том, что уже давно не видалась с братом, и как бы кстати съездить к нему тенерь, пока ему не здоровится, тем более что, зимний путь уже стал. «Почему же и не съездпть,» сказала наконец бабушка, «поезжай с Богом,» и Вера Васильевна поехала, поручая бабушку нашему попечению.
   Вскоре после ее отъезда, мы получили от нее письмо следующаго содержания: «Надежды нет. Надо маменьку приготовить. Обо мне не думайте: я на ногах.» Это известие тем более поразило нас, что хотя болезнь была опасна, но она могла, по словам медика, продлиться еще довольно долго. Тяжело было приготовлять бедную старушку к потере последнего, нежно любимаго сына. Я говорю: последнего, потому что на Льва Васильевича она не смотрела как на сына. Любить его она не могла, и признавалась в этом с ужасом. Но с именем Бореньки, как она звала моего дядю до последней минуты, соединялось для нее столько дорогих воспомипаний. Боренька! это было последнее слово, произнесенное ее мужем, который, умирая, как будто завещал ей свою страстную привязанность к сыну. И как хорош был Боренька! Как он напоминал ей моего отца! Как он сам был к ней ласков и нежен! Сколько раз, быв еще ребенком, он говорил ей, видя ее слезы: «Не плачьте, маменька; я скоро вырасту, и тогда Лев не посмеет вас обижать.» И надо было ее приготовить к мысли, что может быть, в эту минуту Боренька зовет ее в  предсмертном бреде, или лежит уже бледный и холодный в гробу!
  Я слышала от многих, что нельзя приготовить человека к несчастью. Что касается до меня, я думаю, что его нельзя помирить с несчастием, но можно приготовить организм к ожидающему его удару, то-есть, смягчить действие слишком внезапного потрясения. Известное количество яда причиняет внезапную смерть, но тоже количество, разделенное на несколько приемов, производит хроническую болезиь, с которою человек может еще долго прожить.
  Мы посоветовались и решили, что не надо успокоивать бабушку, или отдалять от нее мысль об опасном положении моего дяди, и стали толковать о том, что, к сожалению, нельзя перевезти больного в Москву, и что излечение такой болезни трудно поверить уездным медикам, и что вот сегодня письма не было, между тем как обыкновенно почта доставляла их аккуратно. Уж не усилилась ли болезнь?
  Тяжело было повторять эти заранее затверженные речи, с целью влить отраву в душу бедной матери. Она слушала молча, но страшно было взглянуть на нее в эти минуты; она бледнела и старалась переменить разговор.
— А я сегодня, дети, по вашей милости, то и дело просыпалась ночью, сказала она нам однажды. —Чего вы вчера ни наговорили, и ведь все вздор. Эка важность какая, что письмо опоздало! Почем знать, может оно и на почте залежалось. — И она смотрела нам прямо в глаза, каким-то умоляющим взором, и как будто бы упрашивая нас отказаться от вчерашних слов.
— Да что вы все даром расстраиваетесь, родная, подхватила Надежда Васильевна, целуя ее руки.—Так болтают; сами не знают что говорят. Письма век опаздывают, a болезнь брата самая пустая.
  И она тут же распространилась на счет неаккуратности почты, и разсказала, как она слышала от одной приятельницы, что у нее сосед занемог тою же самою болезнию и выздоровел без малейшаго пособия.
— И точно, Бог милостив, сказала бабушка, выслушав ее. Как ты завтра, Наденька, пойдешь к ранней обедне, так возьми мое заздравное поминанье, и просвирку вынь. Да нищим подай; деньги у меня лежат на столе.
— Слава Богу, что я ее хоть немножко успокоила, сказала Надежда Васильевна уходя в свою комнату с поминаньем и мелкими деньгами в руках.
— Скажите, ради Бога, тетенька, сказала я , — что вы делаете? Разве мы ее из удовольствия мучим? Не забудьте, что мы сегодня же ждем письма, и можно отгадать заранее каково будет его содержание. Разве мы не говорили, здесь же, с вами, что надо ее приготовить к этому удару, чтоб ей дать возможность перенести его.
— Не знаю, милая; я тут не при чем; вы говорили, вы и решали как хотели. А я ее терзать не стану. По милости ваших приготовлений, я уж который день бегаю из дома; она так расстроена, что я ее просто видеть ее могу. Теперь схожу к тетеньке; она за мной прислала.
Надо сказать, что Вера Васильевна адресовала обыкновенно Лизавете Андреевне письма, которые не должны были проходить через бабушкины руки. Я оделась и пошла с Надеждой Васильевной, чтоб узнать, не получила ли старуха каких-нибудь известий.
«Здорово!» сказала она, только что мы вошли: «письмо от Веры: она сюда едет; все кончено.» Мы обе заплакали, я бросилась на шею тетки.
«Что делать! уж видно так угодно Богу,» сказала она, обнимая меня, и крестясь. Мы несколько минут простояли молча. «А бабушка?» вымолвила я наконец.—«Я все на Бога надеюсь, он ее подкрепит. Да когда же Вера будет? Где письмо?» Оно состояло из двух строк: «Он скончался вчера; похороны послезавтра. Приготовьте маменьку; я выеду тотчас после отпевания, и приеду с заднего крыльца к детям во флигель.»
По числу, выставленному на письме, мы разочли, что она должна быть в Москве в тот же день.
«Хороша она бедная приедет,» сказала Надежда Васильевна, утирая слёзы. «Ведь уж она себя верно не пожалела; точно этим поможешь. Вера ни в чем меры не знает. Elle est trés déraisonable, ma chére (89).» Успокоившись немного, мы собрались домой. «Однако ты с этим лицом не выдумай бабушке показаться,» сказала мне тетка. Сохрани Бог объявить ей об этом на ночь. Пусть она хоть уснет спокойно.»
К счастию была суббота, и бабушка собиралась ко всенощной, так что сестра и я, мы ее почти совсем не видали. Напившись чаю наскоро, из опасения опоздать в церковь, она уехала с Надеждой Васильевной , а мы стали ходить по комнате, прислушиваясь к скрипу экипажей по замерзлой мостовой. Между тем Вера Васильевна приехала к своей тетке, только что мы с ней простились, и остановилась у нее, разсчитывая, что еще светло, и бабушка может увидеть ее, если она приедет прямо домой. Только что дворник, карауливший по ее приказанию у ворот, обявил ей, что возок Марьи Андреевны проехал, она пришла к нам. Пока мы ходили с сестрой взад и вперед по комнате, толкуя все об одном, одна из горничных вошла с объявлением, что «Вера Васильевна во флигеле,» и прибавила: Ну, барышни, как оне исхудали! взглянуть на них страшно!» Мы побежали к ней. Тетка моя, в шубе и теплых сапогах, сидела на диване. Она не плакала но дрожала всем телом. Когда мы к ней подошли, она притянула нас обеих к себе, крепко прижала к своей груди, и громко зарыдала. Мы дали ей опомниться, потом раздели ее, и уложили в постель, уселись у ее ног и дали ей высказать все, что накипело на ее наболевшем сердце. Это ее немножко успокоило, тем более, что с минуты кончины моего дяди, она в первый раз видела около себя дружеские лица.(90)
Явилась наконец и Надежда Васильевна, возвратившаяся с бабушкой от всенощной. «Здравствуй, Вера,» сказала она обнимая свою сестру, со слезами на глазах: «ну что ты?»—«Ничего,» «отвечала та.»—Побереги ты себя ради Бога, того и гляжу, что ты разнеможешься. Только этого недостаѳт. Ночуй здесь, а завтра увидим, что Бог даст.» — «Тетенька» сказала я, «мы думаем на всякий случай пригласить доктора.» — «И прекрасно. А вы обе не ходите к ужину. Я скажу маменьке, что вы угорели, и лежите от головной боли.» Она ушла, а мы долго толковали, и наконец улеглись спать. Но мы с сестрой не скоро могли заснуть; что же касается моей бедной тетки, то она всю ночь не сомкнула глаз.
   Доктор явился на другой день, нока бабушка была еще у обедни. Он на всякий случай запасся ланцетом, и велел нам приготовить спирту и холодной воды. Мы все сидели молча около стола и вздрогнули, когда бабушкии возок остановился у подъезда; наш слух был так напряжен, что мы слышали, через двойные рамы, как лакей хлопнул дверцей и закричал: «отъезжай.»
Медлить было нечего, доктор встал. «Пойдемте,» сказал он. Мы последовали за ним. Но дошедши до сеней, Вера Васильевна остановилась, и почти бегом возвратилась в оставленную нами комнату, бросилась на колени перед распятием, и с каким-то судорожным движением прижала голову к стоявшему перед ней дивану. Мы остановились. Так прошло минуты две: она встала и довольно твердым шагом последовала за нами. Доктор вошел с нами в чайную, где сидела бабушка. Вера Васильевна остановилась за дверью.
— Я ехал мимо, и завернул сюда, чтоб узнать об вас, Марья Андреевна, сказал доктор.
—Не получали ли вы известий от Бориса Васильевича? — Ведь письма часто опаздывают, отвечала она нетвердым голосом,—не хотите ли кофею?
— Что это вы точно расстроены? спросил он, не отвечая на ее вопрос, — пожалуйте-ка ручку.
Почта не опаздывает, продолжал он, щупая ее пульс,—и я вам скажу даже, что я получил известие от Веры Васильевны.—Бабушка страшно побледнела; он продолжал, не выпуская ее руки из своей: - Она пишет, что надежды мало, и я не беру на себя скрывать от вас истину: болезни этого рода неизлечимы. Хорошего нечего ждать.
По мере того как он говорил, лицо бедной старушки совершенно искажалось : черты ее вытягивались, морщины становились глубже, взор тускнел, и черная тень образовалась около глаз; каждая минута отзывалась годами на этом измученном лице. Доктор заставил ее насильно проглотить несколько капель воды, и намочил ей уксусом голову и виски. - Марья Андреевна, сказал он наконец,— Вера Васильевна возвратилась.
В эту минуту моя тетка вошла, и остановилась, как окаменелая у двери. Бабушка обратила на нее свои мутные, сухие глаза.
— Ах, Вера! Ах , Боже мой! проговорила она и всплеснула руками.
Вера Васильевна зарыдала, упала на колени перед ней, и заключила ее в свои объятия.
—Ах, какой ужас! какой ужас! повторила едва внятно старушка.
— Родная моя, говорила прерывающимся голосом Вера Васильевна,—голубушка моя, поберегите себя для нас.. Но бабушка, казалось, ничего не слыхала. Она рыдала в свою очередь, но глух им рыданием, без слез.
— А как я молилась! промолвила она наконец, и сардоническая улыбка пробежала по ее бледным губам. Силы окончательно изменили ей: голова опустилась на грудь, глаза закрылись. Ее отнесли на постель. Мы не отходили от нее. Она пролежала молча целый день, и только изредка обращалась к нам с вопросами: «Который час? скоро ли стемнеет? Вера, ты здесь?» Вечером Вера Васильевна предложила ей прочесть в слух молитвы, которые старушка привыкла с детства читать отходя ко сну . «Не надо» отвечала она.—«Отчего же не надо, родная?» спросила моя тетка, целуя ее руку. «Ведь я буду же читать их для себя; уж  лучше помолиться вместе.» И не дожидаясь ответа, она вынула из стекляннаго шкапа с  образами старинные        святцы, и начала читать вслух канон ангелу хранителю. Когда она произнесла: Всяких мя напастей свободи.      и от печалей спаси....
— Ни от  чего не спас! прервала ее старушка. Голос моей тетки как будто оборвался. Она молча закрыла книгу и положила ее на место. Наступило     глубокое молчание.
— Ради Бога, дети,  - сказала вдруг бабушка,— говорите что-нибудь, мне страшно, когда молчат кругом меня.
  Мы всю ночь не ложились, не гасили свеч, и говорили без умолка все что приходило на ум. Она иногда дремала под звук нашего говора. Поутру она встала изнеможеная, и села в кресло.
  Нам казалось, что этому дню конца не будет. Вечером никто не смел напомнить ей о молитвах. Мы опять просидели попеременно целую ночь у ее постели. На следующий день она пожелала сойдти вниз. «Меня здесь что-то давит.» сказала она: «не знаю куда броситься. Может легче будет, когда выйду из этих комнат.» Когда мы свели ее вниз и усадили в диванной, Вера Васильевна позвала меня в свою комнату.
— Мне кажется, что я с ума сойду, сказала она , - у ж  не первое испытание нам Бог посылает, и никогда еще оно на нее так не действовало. Посмотри ведь она слезинки не проронила и не молится. Мне страшно. Съезжу я к отцу Алексею, она его всегда любила; что то он посоветует. Если она меня спросить, скажи, что я уснула.» Через час она возвратилась, и шепнула мне на ухо, что отец Алексей сей час будет. Не прошло десяти минут, как он точно вошел в комнату.
   Отец Алексей был человек умный; он понимал, что никакое красноречие не утешит разбитого сердца матери, и приехал с тем только, чтоб ей возвратить разбитое отчаянием чувство веры, в котором она привыкла искать облегчение горю.
— Я узнал о вашем несчастии, сказал иеромонах, подходя к моей бабушке, и благословляя ее,—и приехал вас исповедать. Ну что, как вы себя чувствуете?
— Мне очень тяжело, отвечала она.
— К несчастно, никто не в силах   утешить вас: вы найдете утешение только в вере. Скажите, вы молитесь? Она не огвечала; священник повторил свой воирос.
—Не могу, сказала она наконец, вполголоса.
—Ради Бога, начал он опять,—не поддавайтесь этой слабости, не отнимайте сами у себя вашего единственного утешения.
—Не могу. . Во мне точно что-то оборвется, когда я вздумаю, что на молитве придется поминать его .. (голос ее задрожал, она остановилась)             усопншм, произнесла она наконец с усилием.
—Это горькая действительность, и вы от нее не уйдете, сказал монах, качая медленно головой, — поверьте мне, переломите себя, помяните его, чтобы не осиротела его могила без материнских молитв.
— Не могу, повторила она, и закрыла лицо руками.
Он встал, и вышел молча в залу, где велел все приготовить к панихиде, облачился и возвратился к нам. Строгая красота монаха, его бледность, длинные его волосы, черная риза и золотой крест блестевший на его груди придавали ему что-то торжественное.
—Мы хотим помолиться о вашем сыне, Марья Андреевна, сказал он твердым голосом,—и вы не можете ему отказать в ваших молитвах. Пойдемте.
   Она встала безмолвно, и, робко, как ребенок, последовала за ним. Панихида началась. Бабушка не молилась и взор ее был упорно устремлен на пол, но когда священник произнес:» Упокой Господи, душу новопрѳставленнаго раба твоего болярина Бориса,» она вздрогнула зарыдала и опустилась на колени.
И перелом совершился; во все продолжение панихиды она плакала и молилась. Когда ушел священник, мы увели ее на верх. Она легла в совершенном изнеможении, и казалась покойнее.
— Вера, сказала она вдруг слабым голосом — расскажи мне. как все это было.
   Вера Васильевна села у ее ног, и начала свою грустную повесть, часто прерываемую слезами дочери и матери. Около полуночи бабушка заснула.
Она не оправилась от этого удара; хотя и не занемогла, но силы ее стали видимо ослабевать. Вера Васильевна ночевала у нее, и днем не оставляла ее почти ни на минуту. Иногда только, после обеда. когда бабушка засыпала, она уходила к себе, и плакала на свободе, пока колокольчик старушки не возвещал, что она проснулась.
   Тетка моя не почувствовала сгоряча, что она сама разнемогается; но не прошло месяца, как она начала страдать не на шутку. Сон ее стал так тревожен, что из опасения разбудить бабушку, она стала уходить на ночь в свою комнату, и просыпалась иногда с тем, что была не в силах встать. Наконец доктор обявил, что начинается нервная горячка.
   Младшие сестры приехали к нам, с тем, чтобы ходить за больною. Нас было четверо, но мы все такого незавиднаго здоровья, что нас часто не ставало на нее и на бабушку, требовавшую другаго рода попечения и в особенности постоянной беседы, которая бы насильственно отрывала ее от слишком свежих еще воспоминаний. Надо сказать, что Надежда Васильевна помогала нам, сколько могла; она даже изменила своим привычкам, сокращала постоянно утреннюю прогулку, и часто проводила вечера дома, чтобы посидеть с бабушкой.
   Судьба послала нам другую, еще более деятельную помощь. Против нас жило милое, доброе семейство, среди котораго Вера Васильевна нашла еще смолоду истинных друзей. Они постоянно делили с ней и радость и горе, были ей верными спутниками в жизни, и они же заменили вас в ее последние минуты, и закрыли ей глаза. Их имя нераздельно в моем уме с воспоминаниями о моей бедной тетке. После ее кончины, они перенесли на нас неизменное чувство, которое питали к ней, и я счастлива, что могу заявить им теперь наше глубокое чувство благодарности и привязанности.
Сколько раз сидели они с нами ночью у постели больной и старались успокоить нас, или разделяли наши опасения. Моя бедная тетка жестоко страдала; ей все мерещился в бреду ее умерший брат и она звала его с глухим рыданием или криком. Наконец болезнь уступила усилиям науки. Вера Васильевна оправилась, и жизнь ее потекла повидимому своим обычным чередом.
Но что касается до меня, я еще до сих пор не могу хладнокровно вспомнить о моих беседах с ней. Она делала над собой неимоверные усилия, чтобы казаться спокойною перед бабушкой, но дожидалась с нетерпением минуты, когда могла излить в дружеской беседе все горе, наполнявшее ее душу. Когда, после ужина, я приходила в ее комнату, она начинала говорить с такою страстью обо всех пережитых ею несчастиях, словно она переживала их снова, и плакала как над свежими могилами, говоря о могилах, над которыми пронеслись целые десятки лет.
   В это время мы получили письмо, которое сильно смутило все семейство. Лев Васильевич прожился еще раз, и возвращался в Москву, с тем, чтоб искать места. Раз мы пришли по утру поздороваться с бабушкой. Когда убрали чай, и мы все встали, с тем, что бы разойтись по своим углам и дать ей помолиться, она меня остановила под каким-то пустым предлогом. «Послушай, Катя,» сказала она, когда мы остались вдвоем, «Вера собирается в город; как она уедет, а Наденька пойдет гулять, приходи ко мне. Мне надо с тобой переговорить, только им не сказывай. »
Черѳз полчаса, когда я убедилась, что моих теток не было дома, я вошла к бабушке Она стояла на коленях И молилась. При шуме моих шагов, она обернулась, и увидя меня, встала, заложила бумажкой Псалтырь, который держала в руках, и взяла ключ, лежавший на столе. «Пойдем со мною,» сказала она. Мы вошли в ее угольную комнату. Марья Андреевна отперла свое маленькое бюро и обернулась ко мне—«Послушай,» сказала она смущенным голосом: «я
вероятно не долго наживу...» она остановилась и заметно побледнела. Я чувствовала, что у меня слезы навернулись на глазах, и чтобы скрыть свое смущениѳ, нагнулась к ней, и поцеловала ее руку. Она меня обняла. «Ради Бога, мой друг,» продолжала она, «будь похладнокровнее: подумай, что и мне самой об этом говорить не легко; хоть жить и не весело, а никому умирать не хочется. Я давно откладываю что могу, на свои похороны: уж и так горя будет не мало, а тут еще бросайся во все стороны за деньгами. Она выдвинула маленький ящик, и показала мне три свертка полуимпериалов. «Знай же, где они лежать,» продолжала она: «а вот еще портФель, серебро и кое-какие вещи. Обещай мне, что ты это все приберешь к себе, как только меня не станет. Ты знаешь, где у меня ключ лежит; да спрячь тоже мои часы. Я просто не покойна, как вздумаю, что Лев сюда едет. Он тетенек кругом бы обобрал, если бы мог. Им разумеется не до того будет, а уж ты, ради Бога, не плошай. «Она стала укладывать все вещи по месгам, но вдруг остановилась —«Ах! если бы вместо его я ждала Бореньку,» сказала она дрожащим от слез голосом. «Ну, теперь поди, мой друг,» продолжала она немного помолчав и запирая бюро, «ведь я еще не домолилась.»
Я была очень смущена этим разговором, и уходя от бабушки, задумалась и остановилась в чайной. Минуты через три я заглянула машинально в соседнюю комнату: старушка стояла опять на коленях с псалтырем в руках, и читала вполголоса свою молитву.
Лев Васильевич оставил дальнюю провинцию, где свил было себе гнездо, и приехал в деревню к своей старшей дочери, которая недавно вышла замуж.(91) Но не долго нажил он у нее; он рассорился с зятем и явился в Москву.
   В нем начинала развиваться водяная. Его забота о своем здоровье доходила до неимоверных мелочей, но он тщательно старался скрывать постоянное о нем попечение, и терпеть не мог, чтоб его распрашивали о болезни. «Это твои, что ли, капли, Лев?» спрашивала иногда бабушка. —«Спасибо, что напомнили,- отвечал он, «вожу их с собою, а всегда забываю принимать.» А между тем, он то и дело смотрел на часы, чтобы не пропустить минуты принять капель. За обедом он постоянно отказывался от всего что ему казалось жирным или вообще нездоровым. «Да ты бы сказывал что тебе готовить, если тебе доктор не все позволяешь,» замечала бабушка. — «Да, много я его слушаюсь, нечего сказать. Не знаю, право, зачем я к себе пускаю этого дурня (это было его любимое выражение): просто, есть не хочется.» Если кто замечал, что он похудел, или не в духе, и имел при том неосторожность спросить, хорошо ли он себя чувствует, он отвечал принужденным смехом, и пускался в такие натянутые шутки, что становилось неловко и больно его слушать. Чувствовалось невольно, что он старается скрыть от  других одолевавший его страх, и обмануть себя на счет своего положения.
Под влиянием постоянно глодавшей его мысли, буйный его нрав заметно смирился. Нужно было чем-нибудь особѳнным вызвать его проявление, и уже тогда он брал свое. Люди не меняются: не изменился в сущности и мой дядя; но тот, кто доверился бы наружности, отказался бы признать в нем известнаго ему, несколько лет тому назад, Льва Васильевича. Лев Васильевич не только уже не кощунствовал, но служил молебны, говел, вынимал заздравные просвиры, и носил на груди взятую с  мощей вату. Он сначала делал все это в  глубокой тайне, но скоро понял невозможность скрывать иные вещи, и решился объявить торжественно, что он осозпал истину.
«Уж это видно Бог на тебя оглянулся, Лев,» сказала ему моя бабушка, и набожно перекрестилась. «Может он, по своей милости, и болезнию тебя испытал, для того только чтобы ты к нему обратился.» —«А может быть дело гораздо проще,» отвечал он, стараясь скрыть под видом равнодушия, до чего его взбесила неловкая выходка старушки, «скучно стало дураку жить век бобылем без отца и матери, без семьи и приюта; вот и вспомнил он  о Боге.» Бабушка оробела и замолчала, боясь вызвать какую-нибудь страшную сцену.
Раз, — э т о случилось через несколько месяцев после приезда моего дяди,—сестры гостили у нас. Бабушка была за обедом очень в духе, и к чаю сошла по обыкновению вниз. Мне не здоровилось, и я отправилась в наш флигель, с тем чтобы прилечь. Вдруг послышались быстрые шаги, и испуганное лицо сестры Вари показалось в дверях. «С бабушкой удар,» сказала она дрожащим голосом, и скрылась опять.
Я вскочила с  постели и побежала за ней. Очевидно, что меня не вдруг хватились. Священник уже сидел в зале. В доме шла страшная суматоха: люди бегали без цели из комнаты в комнату. В гостиной бабушка лежала на диване, бледная, и без малейшего признака жизни.  Вера Васильевна стояла неподвижно у ее ног. Губы моей тетки дрожали, взор был упорно устремлен на мать: казалось, она не вполне сознавала, что делалось около нее.  Надежда Васильевна, вся в слезах, суетилась совершенно бесполезно, бросалась во все углы, требовала холодной воды, что бы помочить бабушке голову, подушку, что бы ее положить половчее, одеяло, которым хотела одеть ее ноги; но никто ее не слушал. Между тем доктор стоял на коленях, и бинтовал над локтем руку больной. Наконец, он коснулся до нее ланцетом, и кровь брызнула. Тогда медик обтер инструмент, обернулся к нам и сказал вполголоса: «жива».


Комментарии:

(88) -  имеется ввиду Александр Владимирович Новосильцев (1822-1884).

(89) - Она очень неразумна, моя дорогая (фр).

(90) -  точная дата смерти Александра Григорьевича (в "Записках" - Бориса Васильевича) Новосильцева мне неизвестна. Но судя по контексту - приблизительно это вторая половина 1840-х годов.

(91) - старшая дочь Валериана Григорьевича  (в "Записках" - Льва Васильевича) Новосильцева - Мария Валериановна (1820-1897), была замужем за князем Александром Алексеевичем Мещерским.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments