baronet65 (baronet65) wrote,
baronet65
baronet65

Семейная хроника Новосильцевых. часть 11.

Продолжение. Начало:
https://baronet65.livejournal.com/64890.html
https://baronet65.livejournal.com/65136.html
https://baronet65.livejournal.com/65366.html
https://baronet65.livejournal.com/65609.html
https://baronet65.livejournal.com/65931.html
https://baronet65.livejournal.com/66237.html
https://baronet65.livejournal.com/66337.html
https://baronet65.livejournal.com/66570.html
https://baronet65.livejournal.com/67045.html
https://baronet65.livejournal.com/67168.html



                                                                                                                                         VII

                                                                                                                                      СМЕРТЬ

И могилы меж собой
Как испуганное стадо
Жмуться тесной чередой
А.Пушкин

  Бабушка, пришедши в себя, посмотрела на нас с удивлением и спросила слабым голосом, что с ней случилось. Ей отвечали, что с ней был обморок, от которого она скоро оправиться, но теперь ей необходим покой. Доктор написал рецепт, взял шляпу и вышел. Я последовала за ним, что бы распросить его о состоянии больной. Когда мы вышли в залу, меня поразило какое-то еще незнакомое мне, отвратительное выражение на лице Льва Васильевича. Дядя мой ходил по комнате, закинув руки назад, и видимо чего-то ждал. Как скоро мы показались в дверях, он ускорил шаг и подошел к доктору. «Ну что,» спросил он, «ведь дело кончено, не правда ли? Долго ли она может еще протянуть? Сутки? двое? ведь не больше?» Медик поглядел на него с удивлением : «Я теперь не могу ничего сказать,» отвечал он. «Надо ждать действия лекарства. Дай только Бог, чтоб она прожила несколько дней; тогда увидим: но до тех пор ни за что ручаться нельзя. Посудите сами, хотя она очень крепкаго сложения (я единственно на это и расчитываю), но все-таки в восемьдесят лет удар...»
—Восемьдесят три года, перебил его Лев Васильевич, — восемьдесят три, батюшка. Так вы говорите несколько дней. Увидим!
Доктор вышель, а Лев Васильевич обратился к двери, ведущей в переднюю, и крикнул:
— Ванька!
   В дверях показался молодой малый лет пятнадцати, котораго он на всякий случай привозил с собой, когда приезжал к нам на несколько часов.
—Ванька, продолжал он, обращаясь к мальчику, который стоял перед ним на вытяжку . — Я здесь пробуду несколько дней, отправляйся домой, и привези все, чтб нужно; ты сам знаешь. Осторожней со спиртом, которым я натираюсь, и советую ничего не забыть, прибавил он значительным тоном, и грозя медленно пальцем. Тут он посмотрел на часы, и стал глотать свои пилюли.
   Лев Васильевич поселился в зале. Он стал командовать всем домом, и позволил себе в продолжении этих нескольких дней такия отвратительные выходки, что я не решаюсь их описать. Я вспомнила о моем разговоре с моею бедною бабушкой; она боялась, чтоб он не воспользовался ее смертию как удобным случаем обобрать теток, но он так повел дела, что я начала опасаться, что он и смерти ее не станет дожидаться. Видно было, что и больную мучили какия-то неясные, при ее слабости, опасения. Она часто подзывала которую нибудь из нас, заставляла к себе нагнуться, и спрашивала шепотом: «Лев здесь? Ведь он и ночует здесь?» Дрожь пробегала но мне, когда мне приходилось отвечать на эти вопросы. К несчастью, не было возможности успокоить бедную старушку. Нельзя же было ей сказать, что я догадываюсь о тайном опасении, котораго она не может и не хочет сознать ясно, и что если ее действительно не станет, мы спасем от ее же сына скудное добро, которое она готовила дочерям.

 Наконец, я решилась преодолеть неприятное чувство, которое овладевало мной; пошла наверх, выбрала из бабушкиного бюро бумаги, вещи и отправила все к добрым знакомым, оставив при себе только небольшую сумму на расход, и когда все немного успокоились, сказала Вере Васильевне, что буду вести счеты, потому что ей не до того.
Через несколько дней, доктор потребовал консилиума. Перед приездом медиков, Вера Васильевна, бледная и встревоженная, позвала меня в свою комнату. «Доктор будет, наверное, говорить с каждою из вас откровеннее, нежели со мной,» сказала она: «дай мне слово, что ты от меня ничего не скроешь. Какова бы ни была истина, я хочу ее знать.»
   На консилиуме решили единогласно, что бабушка не будет уже никогда владеть ни рукой, ни ногой; вся правая сторона была разбита параличом. Но больная могла еще долго прожить в этом грустном состоянии.
   После отезда медиков, я вошла к Вере Васильевич. Она сидела неподвижно, опираясь локтем на стол и поддерживая голову ладонью. Я взяла ее руку и поцеловала ее. Она была холодна как лед. Моя бедная тетка поглядела мне прямо в глаза. «Ну, что?» спросила она. Я ей все передала; она заплакала «И за это надо благодарить Бога,» сказала она: «я хуже ожидала; думала, что всему конец. Хоть жива будет».
Оставив ее, я пошла наверх к Надежде Васильевне, и застала ее на коленях перед образами. Увидя меня, она быстро заткнула уши, и сказала скороговоркой:
— Нет, ради Бога, если они что-нибудь страшное сказали, ты мне не повторяй. Придет несчастие, и так узнаю. Из чего себя мучить!
Я отделила ее руки от ушей.
— За кого вы меня принимаете, тетенька, отвечала я.—Я бы не поторопилась к вам с плохою вестыю. Доктора ручаются за жизнь бабушки...
— Слава Богу, промолвила Надежда Васильевна, и положила несколько поклонов, потом встала и сказала мне: —Теперь, благодаря Бога, я спокойна, и пойду погулять; может даже зайду куда-нибудь. Ведь я носа почти не показывала на улицу все эти дни.
   Лев Васильевич не мог сдержать первой минуты досады, когда услышал мнение медиков: «Есть чему радоваться», сказал он; «это значит, что она проживет ровно настолько, что бы стать в тягость и себе, и другим. Но во всяком случае я в сердобольные не гожусь.» И он тут же приказал своему слуге перевозиться.
   Но долго еще ничто не могло придти в обыкновенный порядок. Обедали и спали, где попало. По ночам мы сидели обыкновенно по две около больной. Я помню одну ночь, которая особенно врезалась в моей памяти. Бабушка уснула и тяжело дышала; в комнате царствовал страшный беспорядок; на мебели валялись подушки и одеяла. Столы были уставлены аптечными склянками. Ночник, горевший в углу комнаты, освещал тускло все предметы, и мерный бой стенных часов наводил на душу невыносимое уныние. Я сидела вдвоем с Верой Васильевной. Мы обменялись вполголоса несколькими словами, и замолкли. Должно быть обстановка действовала на нас одинаково. Моя тетка вдруг обернулась ко мне, и сказала отрывистым голосом: «Останови маятник: он тоску нагоняет.»
   Через час Надежда Васильевна явилась к нам на смену, и я думаю, что благодаря нескольким сказанным ею словам, эта ночь мне так памятна. Не знаю, почему меня особенно поразила тогда разница характера, которую обнаруживали так резко мои тетки, как в серьезных вещах, так и в безделицах.
— Что еще? спросила Надежда Васильевна с беспокойством.
— Ничего, все тоже, отвечала я.
— Признаюсь, я уж думала Бог знает чтб случилось. Сидят обе, точно языки проглотили и лица вытянули. Да этак просто одурь возьмет.
— Не до разговоров и не до веселых лиц, сказала Вера Васильевна.
— Ну ты и сиди и кисни; много этим поправишь дело. Однако подите спать, а ты разбуди которую-нибудь из сестер, продолжала она, обращаясь ко мне,—я не намерена два часа битых сидеть молча как кукла. Да кто же это часы-то остановил? Как они бьют, так гораздо веселеѳ.
   И мы едва успели переступить через порог, как в наших ушах раздался ненавистный «тик-так» маятника.
Наконец мы все поняли, что тратим свои силы не в пользу, а в ущерб больной: она требовала ухода, для котораго нужен был навык: мы не умели ни повернуть, ни приподнять ее, не причиняя ей боли, и решились пригласить сердобольную. Тогда все пришло в обычный порядок. Даже Вера Васильевна возвратилась в свою комнату; но она так отвыкла от покойнаго сна, что просыпалась по нескольку раз в ночь и приходила осведомляться о бабушке.
   Брат мой женился, и взял на себя попечение о младших сестрах. (92) Они простились наконец с великолепным домом, в котором мы пролили столько слез, и вздохнули свободно. Вскоре потом Ольга вышла также замуж. (93) Мы отправились всею семьею в каширское имение, где должны были отпраздновать ее свадьбу, с тем, чтобы через несколько месяцев возвратиться в Москву и жить всем троим с замужнею сестрой. Обстоятельства принуждали брата поселиться в деревне на неопределенное время, a бедным затворницам хотелось взглянуть на свет Божий. Вера Васильевна рассталась с нами с благословением и слезами, и получила от нас обещание, что, по возвращении в Москву, которая-нибудь из нас будет постоянно гостить у них. Надежда Васильевна потужила о том, что в доме уже не будет так оживлено, a бабушке сказали просто, что мы на свадьбу сестры едем в деревню, где проведем целое лето.
   Старушка была в странном положении. Она говорила мало и редко; мысли ее путались, как скоро речь шла о вчерашнем дне, но лишь только заводили разговор о старине, она оживлялась, начинала разсказывать слабым голосом о былом времени, и я не помню, чтоб она когда нибудь сбилась в самой мелочной подробности.
   Еще до болезни моей бабушки, с ней познакомился, совершенно случайно, единственный молодой человек, котораго я видела в доме. Он принадлежал к мелкому дворянству. Жизнь его могла бы быть темой для самого грустного романа. Его звали Андрей Платонович Лиманский. Когда он познакомился с нами, он был один в мире, без семьи и друзей, и привязался к нам со всею горячностью своей природы. Веру Васильевну он полюбил, как мать, а в нас он встретил наконец отголосок своим молодым мечтаниям и порывам. Грустно мне обернуться к этому времени, и вспомнить сколько с тех пор воды утекло. Это
Дела давно мнувших дней, Преданья старины глубокой.
   Он полюбил меня. Вера Васильевна скоро заметила его чувство, и испугалась его, отчасти по предрассудку, а отчасти по самому простому расчету: при моих скромных средствах, мне предстояла бы трудная будущность с человеком, который перебивался со дня на день. Но я успокоила ее одним словом: я не любила Лиманскаго.
   Андрей Платонович явился к нам в деревню для окончательнаго со мной объяснения, которое однако кончилось, по обыкновению, ничем. Я его спросила: предупредил ли он Веру Васильевну о своей поездке к нам. «Нет,» отвечал он, «я знал, что она меня будет уговаривать не ездить, а я хотел непременно приехать. По моем возвращении, я ей все расскажу. » Но я знала горячий нрав моей тетки, очень дорожила ее привязанностию к Лиманскому и не хотела его подвергнуть первой вспышке ее гнева, после которого мог последовать между ними окончательный разрыв. Я поверила откровенно мои опасения Андрею Платоновичу, и мы решили, что он отсрочит свой визит к ней, чтобы дать ей время получить письмо, где я сама ей разскажу об его посещении и постараюсь ее успокоить. Но, к несчастию, это письмо до нее не дошло, и прежде чем я уснела написать другое, Вера Васильевна узнала стороной, что Лиманский был у нас.       Она вообразила тут же, что я не хотела ей признаться в моих настоящих чувствах к нему, и что мы вдвоем ее обманываем, и самым ясным для нее доказательством служило то, что Андрей Платонович к ней не является, а я не пишу. В первую минуту она себя не вспомнила, выписала Лиманскаго, и осыпала его самыми оскорбительными упреками. «Если бы мущина себе позволил сказать мне хоть половину того, что я от нее выслушал, писал он ко мне, ничто на свете не спасло бы его от меня. Прошу вас передать это ей. Что касается до меня, я ее никогда не увижу.»
   Отпустивши Лиманскаго, Вера Васильевна написала к брату письмо, которое он не решился показать мне, понимая, как глубоко оно огорчило и оскорбило бы меня. Он отвечал ей, что очень ценит ее расположение к нам, но просит ее не иметь со мной никаких письменных объяснений, пока она не успокоится.
Вера Васильевна поняла, что она зашла слишком далеко; но так как письмо моего брата было написано довольно холодно, и не заключало в себе никаких объяснений, то оно еще более подтвердило ее догадки. Моя бедная тетка была так потрясена, что с ней два раза начиналась нервная горячка, которую, к счастию, перервали вовремя. Оправившись, она не уведомила нас о своей болезни; но так как не могла и не желала прервать сношений с нами, то возобновила переписку, которая заключалась в известиях о состоянии бабушки и в распросах о нас. Письма ее были адресованы ко всем вообще, и моего имени в них не встречалось. Сестры на них отвечали. Однако это положение становилось для меня невыносимым. Я решилась отправиться в Москву, для объяснения с Верой Васильевной.
   Я приехала поутру и прошла прямо к ней, готовясь заранее на довольно бурный разговор. Она стояла перед столом и умывалась. Я остановилась в дверях, и мы обе заплакали; Вера Васильевна бросилась ко мне, обняла меня своими мокрыми руками, и начала целовать. Она хотела что-то сказать, но слезы не позволяли ей вымолвить ни слова. Когда она успокоилась, мы сели, и объяснение продолжалось не более пяти минут. Вера Васильевна кончила тем, что схватила мою руку и поцеловала ее. «Ради Бога, говорила она, прости меня; это все мой скверный характер. Но ведь ты знаешь, как я тебя люблю.»
За такия минуты ей прощали все на свете. Мы пошли к бабушке Вера Васильевна оставила меня у дверей и с сияющем лицом объявила старушке о моем приезде.
   Я пробыла несколько дней в Москве. Тетка моя разсказывала мне, что Лев Васильевич, после нашего отъезда, продолжал по прежнему к ним ездить, но болезнь его приняла вдруг неожиданный оборот. Он уже не мог вставать, и объявил, что хочет лечь в больницу. «Когда я узнала об этом, продолжала Вера Васильевна, мне стало страшно. Ты знаешь, что кроме самого неприязненнаго чувства, я к нему ничего не испытаю, и дышу свободно лишь когда он далеко. Но тут я не могла подумать хладнокровно, что он умрет один в больнице, на руках наемной сиделки. Доктора говорят, что он едва ли проживет еще месяц. Я отправилась к нему с предложением переехать в ваш флигель. Он не согласился. Ему хочется непременно, чтобы его одинокая смерть легла на нас упреком. Страшно подумать, что он, умирая, не может отказаться от своей ненависти и злобы. К дочери он точно также отказался переехать: (94) сердится на нее с тех пор, как поссорился с ее мужем. А ты бы все-таки у него побывала.»
   Накануне моего отъезда, я поехала ко Льву Васильевичу, который лежал уже в больнице. Сердце мое сжалось невольно, когда я вошла в его маленький, темный и почти пустой нумер. Все его убранство состояло из кровати, на которой он лежал, бледный и исхудалый, из двух крашеных стульев и маленькаго столика, уставленнаго лекарствами. Тут умирал одиноко человек, который мог бы быть окружен многочисленною семьей.
   Когда я вошла, сиделка собиралась идти от него.
— Мне теперь некогда, батюшка, сказала она , — там у меня в другом нумере помер один, и я его еще не совсем собрала. Ужо и к вам зайду, а вы не забудьте микстурку-то принять.
— Что это, ты точно нахмурилась! спросил меня Лев Васильевич, когда мы остались вдвоем,—или тебе не нравится мой дворец? Напрасно; здесь чудо как хорошо!
— Скажите, пожалуйста, дяденька, спросила я, подвигая стул и усаживаясь около его кровати, —отчего вы не согласились переехать в наш флигель? Он пустой, и довольно просторен для одного; вам было бы в нем покойно.
— Мало ли где просторно и покойно, отвечал он, да видимо простор и покой не про меня.
— Почему же так? Тетенька предлагала вам его. Наконец, если вам почему-нибудь там неудобно, ваша дочь была бы очень рада, если бы вы переехали к ней, и ее муж готов от всей души помириться с вами.
—Мать? дочь? что это за слова? Я их не знаю. Я сын природы и детей у меня нет. Пусть же все знают, что я жил бобылем и умру бобылем. А не читала ли ты этого? продолжал он, взяв со стола книгу, которую он развернул передо мной.
   Я отвечала отрицательно.
—Советую прочесть. Славно написано. С каким мастерством автор разсказывает о нравах обезьян!—И он пустился в подробный разбор книги
   Наконец я встала и собралась ехать . — Я с вами прощаюсь не надолго, сказала я: -месяца через полтора мы все будемь в Москву. Он расхохотался каким-то неестественным, принужденным смехом
—К чему ты меня сказками-то угощаешь? снросил он,—ведь ты очень знаешь, что мне полутора месяца не прожить. Ну, прощай, своих поцелуй; да муфты-то не забудь.
Я вынесла от него самое тяжелое впечатление . На другой день я уехала в деревню, a недели через две Вера Васильевна уведомила нас о его кончине, которую очень легко было скрыть от бабушки. (95)
   Когда мы возвратились в Москву, то приехали уже на приготовленную заранее квартиру. Бабушку мы застали все в том же положении, и при первом посещении сказали Вере Васильевне, что которая-нибудь из нас приедет к ним погостить, как скоро мы устроимся дома.
Дня через три она приехала сама, и застала только меня одну.
—Мне показалось, что я встретила Андрея Платоновича у ворот, спросила она,—разве он у вас бывает?
—Разумеется. Что он сделал такого, чтб бы дало нам право отказать ему от дому? Мы с ним, напротив, все очень дружны.
— Все , что он делал, прекрасно, и вы можете дружиться с ним, сколько вам угодно, отвечала она сердитым тоном,—в ваши же годы очень прилично дружиться с двадцатипятилетним мужчиной и принимать его на короткой ноге, тем более, что все знают, какого рода дружбу он к тебе питает: да это не мое дело. Но я его видеть не хочу, и сделай одолжение, устрой так, чтоб я его у вас не встречала.
—Это ничего не стоит, тетенька. Когда вы к нам приедете, и он будет здесь, я его спрячу в свою комнату. Если вы находите, что это прилично, то это можно сделать очень легко.
   Она не отвечала, и носле нескольких минут молчания встала и надела перчатки.
— Вы верно приехали с тем, чтоб увезти которую-нибудь из нас, сказала я ей,—мне ехать нельзя, потому что я еще не все устроила но хозяйству, но сестры свободны. Они скоро возвратятся, и которая-нибудь из них поедет с вами.
—Мне некогда ждать, сухо отвечала Вера Васильевна. Она поцеловала меня очень холодно и уехала.
   Два дня после этой сцены, Лиманский явился ко мне с сияющим лицом.
—Отгадайте, с кем я сейчас беседовал? воскликнул он, — с Верой Васильевной
—Это не шутка? спросила я, удивленная такою неожиданностью.
—Вчера, сказал Андрей Платонович,—я получил от нее записку; она писала, что хотя и потеряла всякое право обращаться ко мне за чем бы то ни было, и в особенности звать меня к себе, однако умоляет меня быть сегодня в двенадцать часов у общей знакомой, которую она предупредила, что ей нужно переговорить со мной о деле, но просит меня вам этого не сообщать. Тонь записки таков, что я тут же почувствовал, что готов забыть все прошлое, и понял, что мы опять будем друзьями Сегодня я явился в назначенный час. Когда я вошел, хозяйка дома скрылась, a Вера Васильевна подошла ко мне. «Я перед вами так виновата,» сказала она, «что извинения для меня быть не может. В силах ли вы мне простить?» Я был так расстроган, что взял ее руки и поцеловал, но говорить не мог. Пера Васильевна заплакала, и промолвила: «Как вы добры! Я этого никогда не забуду.» Мы пробеседовали часа два, и мне кажется, что я никогда не любил ее так, как теперь.
   Я была до того обрадована и тронута этим расказом, что приехала ту же минуту к бабушке. Вера Васильевна сидела в своей комнат и что-то шила.
— Вы меня сегодня не ожидали, сказала я обнимая ее,—я приехала вас благодарить за вашу мировую с Андреем Платоновичем.
Она отсторонила меня рукой, и сказала с досадой.—Погоди пожалуста; ты всю мою работу смяла. Да что это ты прилетела за него благогодарить? Влюблена ты что ли в него?
   Эта неожиданная выходка взбесила меня. — Если бы я была в него влюблена, я бы этого не скрывала ни от него, ни от вас, а была бы давно его женой. Но кажется, что я приехала не вовремя. Зайду на минутку к бабушке, и уеду. Прощайте.
   Но я не успела дойдти до двери, как она меня позвала.
—Катя! сказала она таким мягким голосом, что я невольно обернула голову. Вера Васильевна иоманила меня пальцем, и когда я к ней подошла, она притянула меня к себе, и обвила свои руки около моей шеи.
—Не сердись на меня, ради Бога, говорила она.—Разве я не знаю, что я всех отталкиваю своею грубостью, а вы еще меня балуете, и все мне с рук сходить. Вот если бы ты теперь в самом деле уехала, прибавила она смеесь,— так я бы в другой раз на тебя неогрызлась.
   И не надобно забыть, что ей было за пятьдесят лет, и что она простодушно винилась перед родившеюся на ее глазах двадцатитрехлетнею девушкой, на которую она смотрела как на ребенка.
   Лиманский явился вечером. Вера Васильевна обращалась с ним очень радушно, и видимо искала всякаго случая быть с ним как можно любезнее. С тех пор между ними окончательно установилась неразрывная дружба, и мало-помалу дошла до того, что он выбрал мою тетку в поверенные своих чувств ко мне. Бедный друг! И его могила обросла уже травой, но память о нем не умрет в тесном кругу близких ему людей.
   Бабушка прожила три года после своего удара, лежа недвижимо на том месте, где ее разбил паралич, не поднимая головы и слабее все более и более. Это состояние не столько походило на жизнь, сколько на полусознательное прозябание. Вера Васильевна часто говорила мне, обливаясь горькими слезами: Я на нее уже не смотрю как на живую, и спрашиваю у себя каждое утро, просыпаясь, чем кончится день.» Иногда она садилась около нее и обнимала ее ноги. —«Это ты, Вера?» спрашивала больная едва слышнымь голосом. — «Я, моя родная,» отвечала она, и старалась ее заинтересовать какою-нибудь новостью,или втянуть ее в разговор о старине. Но носле первых слов бабушка начинала дремать.Вера Васильевна смотрела грустно на нее, тихо удалялась, чтобы не потревожить ее сна, и утирала украдкой слезу.
Раз она явилась к нам.
—Поедем, пожалуста, со мной, сказала она, —мне что-то уж очень грустно эти дни.
— А что бабушка?
— Все тоже. Слаба по обыкновению, но ни на что не жалуется.
   Дорогой мы заехали в магазин, чтобы купить чаю и лакомства для больной. Когда мы приехали, она дремала. Мы сели на диван, и стали говорить вполголоса, между тем как Вера Васильевна раскладывала на тарелку привезенные нами бисквиты и всыпала чай в хрустальную стклянку. Вдруг сердобольная, сидевшая около кровати, встала и перекрестилась. Мы поняли, что старушка доживает свои последния минуты, встали также и опустились на колени. Она отрывисто вздохнула, и наступило страшное безмолвие. по том еще вздох,—и это был последний. Вера Васильевна встала медленно, подошла к матери, закрыла ей глаза, потом поцеловала ее бледную руку, и вышла из комнаты. Я была так поражена, что не смела шевельнуться. Наконец сердобольная подошла ко мне «Подите,» сказала она, «их надо одеть.» Я встала, пошла без цели но корридору, и встретилась лицом к лицу с Надеждой Васильевной, которая возвращалась с своей прогулки. «Что с тобой?» спросила она, взгляиув на меня. Только тут я опомнилась и заплакала. «Что, маменька?» спросила она опять, и хотела идти дальше, не дожидаясь ответа. «Не ходите, нельзя,» говорила я, стараясь ее остановить. Она поняла, изменилась в лице, и сбросила с себя шубу. «Нет, пусти меня,» сказала она, между тем как слезы покатились по ее щекам, и она направилась к бабушкиной спальне; я пошла за ней, и остановилась в дверях.(96)
Сердобольная сбрасывала одеяло с умершей; праздничное платье и чепец моей бедной бабушки, так долго заключенные в комоде, лежали на столе. Горничная готовила воду.... Я в первый раз видела эти страшные приготовления, и сердце мое сильно сжалось. Надежда Васильевна подошла, стала на колени у кровати, и начала молиться. «Скорей,» сказала ей сердобольная, «нам время дорого.» Минуты через две моя тетка встала, поцеловала в свою очередь руку умершей и вышла из спальни. Я затворила за ней двери. «Где Вера?» спросила она меня прерывающимся от слез голосом. Мы вошли в комнату Веры Васильевны, но комната была пуста. «Посидите здесь, тетенька,» сказала я: «она может наверху.» Но и наверху ее не было. Я обошла весь дом и не нашла ее нигде. Наконец я отворила дверь в сени: Вера Васильевна, в одном платье, сидела на крыльце, прислонясь головой к притолке отворенной двери. Глаза ее были сухи. Мороз трещал на дворе, но казалось, она потеряла всякое сознание окружающаго ее мира. Я стала уговаривать ее войдти, но она не отвечала. «Надежда Васильевна вас спрашивает.» сказала я ей наконец. «Она бедная очень плачет; она тотчас хватилась вас беспокоится, что вас нет.» Она обернулась ко мне; я повторила мои слова; тогда она встала и пошла за мной.
   Когда мы вошли, Надежда Васильевна обняла сестру, которая поцеловала ее, и зарыдала в свою очередь. Мы все сели и долго молчали. Вскоре меня стали вызывать за разными распоряжениями. Вера Васильевна вздрагивала каждый раз, как горничная высовывала голову в полурастворенную дверь, и говорила мне: «Пожалуйте, барышня, мы не знаем как вы там прикажете...» Наконец я должна была объявить моим бедным теткам, что священник сейчас придет. Вера Васильевна закрыла судорожно лицо руками, Надежда Васильевна перекрестилась и обернулась к сестре.
— Послушай, Вера, сказала она,—где ты думаешь похоронить ее?
— Ради Бога, огвечала та, — решите вы сами.
— Я думаю, что лучше всего в А...м монастыре;(97) она его очень любила.
Вера Васильевна обняла ее . — Как я рада, сказала она, что мы в этом сошлись. Я очень боялась, что вы пожелаете ее положить рядом с покойною бабушкою, а это так далеко отсюда! Но божусь вам, что я не позволила бы себе поперечить вам в этом. Я и так много виновата перед вами.
— Полно, Вера, отвечала Надежда Васильевна, целуя ее,—ведь я знаю, что ты предобрая.
Брата моего не было в Москве, но я немедленно выписала сестер, дала знать о случившемся всем близким знакомым, и дом скоро наполнился посетителями, желавшими поклониться телу бабушки и навестить ее дочерей. Горе моих теток, необходимые распоряжения, панихиды, нриезжие. которых нужно было принимать и провожать, совершенно утомили нас, не говоря уже о том, что мы сами очень любили бабушку и плакали об ней. Вечером, когда все разъехались, я едва стояла на ногах.
— Ложись, и усни, сказала мне Вера Васильевна, — и я сей час лягу. Меня клонит сон. Скоро двенадцать часов.
Я принесла подушку на ее диван, легла полуодетая, и уснула в ту же минуту. Когда я проснулась, свеча горела на моем столе. В бабушкиной опустелой спальне пробило два часа. Я тихо позвала Веру Васильевну... она не отвечала. Тогда я встала, и осторожно раздвинула ширмы; постель ее была пуста и даже не смята. Я взяла свечу с тем, чтоб идти в залу, но признаюсь, когда я отворила дверь в бабушкину комнату, мне стало так страшно, что я захлопнула ее опять и обошла коридором.
   Дьячок читал заспанным голосом псалтырь.По другую сторону тела, Вера Васильевна стояла на коленях, обернувшись ко мне спиной, но по судорожному движению ее плеч видно было, что она сильно рыдала. В углу пять или шесть старушек, приголубленных моею бабушкой и часто приживавших у нас, сидели группой на полу, и толковали в полголоса. Иные вязали чулок (98). Несколько тонких восковых свеч, поставленных в серебряный церковный подсвечник, обтянутый черным крепом тускло освещали комнату. Я подошла к Вере Васильевне и стала уговаривать ее пойти отдохнуть, но на все мои просьбы она отвечала сквозь слезы: «нет, нет, я от нее не отойду.» Наконец, мне удалось найти аргумент, который убедил ее. «Как бы вы себе не приготовили большаго горя,» сказала я ей, «вы знаете свое здоровье и если очень утомитесь, то сляжете и не попадете на похороны.» Эта мысль ее испугала. «Ну, пойдем, сказала она, я лягу.» Мы прошли бабушкиной комнатой. Вера Васильевна остановилась в дверях и окинула ее взором. «Коже мой!» сказала она с отчаянием: «как пусто! как страшно!» Я ее уложила и дала ей принять успокоительных капель. Она долго плакала, и заснула только к утру.
Не буду описывать грустнаго обряда нохорон, ни всего горя им вызваннаго. Эти хватающия за душу сцены известны всем. Наконец мы услышали, среди облачнаго дыма ладана, последний возглас заунывнаго напева: «вечная, вечная, вечная память!» и бросив на свежую могилу последнюю горсть земли, поспешили возвратиться в опустевший, но уже убранный и приведенный в порядок дом. Собравшись в комнате Веры Васильевны, мы сидели молча, пока человек не доложил в обычный час, что «кушать готово».
   Вера Васильевна так давно привыкла смотреть на каждый новый день, как на последний день жизни бабушки, она столько выстрадала в продолжении этих трех лет, что это спасло ея от порывовъ отчаяния, которые овладевали ею после смерти Бориса Васильевича. Она много плакала, часто ездила на могилу матери, и долго не могла войти без нервной дрожи въ комнату старушки, но горе ея было довольно тихо. Въ первое время она нам часто говорила: «Что я теперь буду делать? У меня уже нет никакой заботы, не за кем ходить, не о ком думать, не за кого даже страдать.» Но мало-помалу необходимость заставила ее приняться за дело. Хозяйство осталось по прежнему на ея руках, потому что Надежда Васильевна была совершенно неспособна не только вести счеты, но и сделать самое пустое распоряжение.


Комментарии:

(92) - Брат Толычовой, Александр Владимирович Новосильцев (1822-1884), 4 октября 1844 года женился на Елизавете Матвеевне Муромцевой (1822-?), дочери бывшего Таврического губернатора Матвея Матвеевича Муромцева (1790-1879) и его супруги Варвары Гавриловны (ур. Бибиковой 1792-1864).

(93) -  Настоящее имя Ольги, сестры Толычовой - Софья Владимировна Новосильцева (1828-1894) она вышла замуж за действительного статского советника Владимира Егоровича Енгельгардта (1808-1873), сына Егора Антоновича Энгельгардта(1775-1862) и его супруги Марии Яковлевне Уайтекер (1778-1858).

(94) - см. примечание (87)

(95)  - Дату смерти Валериана Григорьевича (в книге - Льва Васильевича) Новосильцева установить не удалось, но из контекста следует, что это 1850-1851 годы.

(96) -  Бабушка Толычовой Варвара Андреевна Новосильцева (ур. Наумова), умерла 12 декабря 1851 года, в возрасте 84 лет.

(97) -  В.А. Новосильцева похоронена в Алексеевском женском монастыре в Москве.
Московский некрополь т.2 (К-П) 1908

(98) - Примечание Толычевой : В старинных домах можно видеть еще этот известный в селах обычай. Женщины, в особенности старушки приходят ночью сидеть в комнате, где стоит тело умершего Это не налагает на них обязанности молиться: они по большей части беседуют между собой и работают. Я поинтересовалась узнать от них цель их ночного бдения, и они мне отвечали: «Надо же покойника чем-нибудь уважить. Жаль его оставить одного, как сироту круглого.»
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments