baronet65 (baronet65) wrote,
baronet65
baronet65

Categories:

Семейная хроника Новосильцевых. часть 12.

Окончание. Начало:
https://baronet65.livejournal.com/64890.html
https://baronet65.livejournal.com/65136.html
https://baronet65.livejournal.com/65366.html
https://baronet65.livejournal.com/65609.html
https://baronet65.livejournal.com/65931.html
https://baronet65.livejournal.com/66237.html
https://baronet65.livejournal.com/66337.html
https://baronet65.livejournal.com/66570.html
https://baronet65.livejournal.com/67045.html
https://baronet65.livejournal.com/67168.html
https://baronet65.livejournal.com/67410.html
https://baronet65.livejournal.com/67410.html

  Первое время носле кончины бабушки, сестры жили довольно ладно. Настоящаго сближения между ними не было и быть не могло; но Вера Васильевна старалась, насколько было возможно, укротить себя. К тому же, горе ее было так еще свежо, что она не обращала внимания на то, что оскорбило бы ее в другое время. Но после законных шести недель, моя старшая тетка объявила, что надо сделать визиты всем бывшим на похоронах бабушки, и села в карету с таким наивным удовольствием, что Вера Васильевна невольно вспомнила о пунцовом платье, заменившем когда-то ея траур.
   С этой минуты стали быстро возстанавливаться не на долго изменившиеся отношения. Пока моя бабушка была на ногах, мы видели, что все повиновалось ее слабой воле; во время ее болезни  никому не приходило в голову изменить заведенный ею порядок; но как скоро ее не стало, Надежда Васильевна поняла очень естественно, что ей не для кого себя стеснять, и она не захотела повиноваться тому, что она называла пунктами помешательства Веры, и требовала часто невозможных в хозяйстве изменений. Ее сестра пыталась ей доказать, что нет возможности исполнять иных прихотей, что они, пожалуй, дойдут до того, что не чем будет жить, и видя наконец, что все ее красноречие пропадает, предлагала ей взять на себя распоряжения по хозяйству. Но Надежда Васильевна сознавала свою неспособность; кроме того, она боялась скуки подобнаго занятия и отказывалась наотрез. «Прекрасно», отвечала та, но как скоро я буду этим заведывать, то знайте, что сделаю как хочу.»—«Это не новость; ты, кажется, век делала как хочешь.» Тут завязывался спор, и они не редко обменивались оскорбительными словами, которыя, во время оно. сдерживались отчасти присутствием бабушки.

 Но не прошло двух лет после ее кончины, как Надежда Васильевна стала жаловаться на свое здоровье, и доктора решили, что у нее открылась болезнь, которая сведет ее быстро в могилу. И действительно, она должна была запереться в свою комнату и вскоре окончательно слегла.
   Вера Васильевна была сильно поражена, и начала за ней ходить, не жалея своих истощенных сил. Ее мучила совесть; она старалась, сколько возможно, искупить свое обращение с сестрой, и не отходила от нее по целым ночам. Раз мы сидели все у больной; она дремала. Вера Васильевна приютилась на скамеечке у ее ног и долго на нее смотрела. Видно было, что ею овладело какое-то мучительное чувство. Наконец слезы ее брызнули, она нагнулась, поцеловала руку сестры и быстро вышла из комнаты, чтобы скрыть свое смущение. Больная открыла глаза и позвала меня с испугом.
—Что такое? сказала она, -мне показалось, что Вера поцеловала мою руку. Неужели я так плоха, и скоро должна умереть?
Мне стало невыносимо больно от этих слов; я обняла ее и села к ней в ноги.
— Как вам не стыдно, тетенька, говорить такия вещи? отвечала я, стараясь, насколько возможно, придать своему лицу веселое выражение, — разве вы ее не знаете? Она, по ее же словам, на всех  огрызается, что ей не мешает быть предоброю и любить вас искренно. С тех пор, как вы больны, она сама не своя, и готова бы все отдать, чтобы вас поскорее на ноги поставить, а как скоро вы будете на ногах, за ней дело не станет: она опять огрызнется. Если вы сомневаетесь в  моих словах, я могу за ней пойдти. Она в себе твердо уверена, и подтвердит все, что я сказала.
   Обманутая моим тоном, она рассмеялась, и между нами завязался разговор. Не прошло получаса и она уже мне рассказывала о своей молодости, и о том, как все любовались ее черными волосами, и как один из ее поклонников прозвал ее бархатною головкой.
   Она обманывалась до конца насчет своего грустного положения, тем более, что почти не страдала, но болезнь развивалась с неимоверною быстротой. Все усилия медиков оказались тщетными. В  последнюю ночь, когда Вера Васильевна поняла, что смерть неумолимо берет свое, то бросилась, рыдая, на колени, обняла ноги своей сестры и умоляла, чтоб она ее простила и благословила. Но Надежда Васильевна не слыхала уже ничего, и отвечала только несвязными словами предсмертнаго бреда...
   Моя бедная тетка очень плакала и почти не отходила от тела умершей.(99) Когда мы ее уговаривали отдохнуть немного, она отвечала: «Нет, оставьте меня, ради Бога, разве вы не видите, что меня не горе убивает, a совесть мучит. Я хочу ей отдать, по крайней мере, этот последний долг.»
   Когда мы возвратились с  похорон, на нее больно было взглянуть. «Теперь настала, наконец, и моя очередь, сказала она , «мне уже и переживать некого.» Но она поняла, что эти слова могли сильно огорчить нас, и прибавила: « Вы одни у меня остались, и знаете, что вы мне всегда были гораздо дороже моей сестры, с которою, к несчастию, я не могла сблизиться; но я уже отжила свой век, когда вы только-что начинали ползать; мне с вами не о чем вспомнить. Мы с ней так мало походили друг на друга, что у нас не могло быть общих воспоминаний, это правда; но я только теперь сознаю, что одно ее присутствие напоминало мне обо всем том, что мне было дорого, и я же перед ней кругом виновата; она была много добрее меня.»
   Одиночество ее пугало. Когда ей надо было идти за чем-нибудь наверх, она всегда звала с собой которую-нибудь из нас. «Мне страшно туда заглянуть,» говорила она, «и как-то легче, когда я вижу около себя живое лицо.»
   Мы стали уговаривать ее оставить этог дом, где oнa столько страдала, и поселиться у нас или у брата, котораго oнa любила с  особенною нежностью; но она упорно отказывалась. «Этот дом для меня совершенный гроб, говорила она, но как мне ни больно в нем жить, было бы еще больнее с  ним расстаться. Гостите у меня, живите у меня, я буду этому очень рада; но оставьте меня здесь.»
   Брат мой приехал из деревни, и мы надеялись, что его увещания на нее подействуют, но она настояла на своем, и просила его только устроить ее дела. Он  начал с  того, что посоветовал ей изменить весь порядок хозяйства, основанный с  незапамятных времен на понятиях через чур уже патриархальных. Мы думали, что это предложение встретит сильную оппозицию со стороны моей тетки, но к великому нашему удивлению она согласилась немедленно. Дело в том, что мы бессознательно имели на нее большое влияние. «Ведь я на вас ворчу,» говорила она часто, смеясь, «а вижу, что во многом вы правы, а я поступаю бестолково.» Она упорно спорила и заступалась за предрассудки, привитые с  детства. но мало-по-малу уступала влиянию разумной мысли. Что касается до живого чувства, она могла оскорбить его только в минуту необдуманного порыва гнева, или повторяя твердо вытверженные теории, которые на деле всегда забывались, благодаря горячности ее природы и доброте ее сердца. Но я должна сознаться, что от бессмысленных привычек, с которыми, повидимому, было бы легче сладить, она никак не могла отстать.
«Говори мне только, как все устроить,» сказала она брату, «я на все согласна.» И по его совету она собрала всю свою прислугу, и объявила, что оставит при себе, на известных условиях, тех из людей, которые пожелают этого сами, а остальным выдаст паспорты. Они остались почти все, и Вера Васильевна говорила с тех пор, что никогда еще они так усердно не служили.
   Весной она собралась ехать с нами в деревню, но дела должны были задержать  ее еще месяца на полтора в Москве, и я перебралась к ней, а сестры уехали вперед.
   Она отдала в мое распоряжение маленькую гостиную где скончалась бабушка, и, благодаря нашей мебели, я изменила совершенно вид комнаты. Вера Васильевна, как скоро она была свободна, приходила ко мне с  работой, и мы разговаривали или я читала вслух. «Как ты здесь хорошо устроилась, Катя,» говорила она , «где ни сядешь, везде столик, и все под рукой. Так уютно!» Я ей предложила убрать точно также и ее комнату, но она не согласилась «Ни за что,» сказала она , «здесь очень хорошо, и я люблю быть у тебя в гостях, но у себя я не потерплю, чтобы кресла и столы торчали где попало. Им известное место: стоят порядком, около стен» .
— « Но вы сами говорите, тетенька, что если не около стен и не порядкомь, то покойнее и лучше.» - « Уж ты там разсуждай, как хочешь, а я буду делать по своему. Ты знаешь, что я не упряма и вы успели меня во многом убедить, а тут не могу. Оно действительно спокойнее, когда я сижу у тебя, а будь это моя комната, веришь ли, я бы просто измучилась. Привыкла к другому, Посуди сама, из чего я буду себя коверкать?» Она была права: ее резоны не допускали ни малейшаго противоречия.
   Когда она покончила с своими делами, мы собрались в путь. Она привыкла ездить на своих, и решительно не могла помириться с мыслью, что ей дорогой нечего будет хлопотать ни о лошадях, ни о ночлеге, что не пойдет перед нами обоз, не поедет целый полк людей, что мы выедем поутру и будем в тот же вечер пить чай на нашей деревенской террасе, то-есть проедем в несколько часов сто слишком верст.
Как я ее ни уверяла, что на каждой станции мы найдем порядочный обед, она забрала целую корзину сьестных  припасов на дорогу, и мы наконец покатились по тульскому шоссе. Как скоро подъезжали мы к станции, ямщики окружали нас с вопросом: тотчас ли закладывать?» Я спрашивала у Веры Васильевны, не желает ли она отдохнуть, или что-нибудь съесть, но она почти постоянно отказывалась, и через несколько минут ямщик садился на козлы и погонял опять лошадей.
— Боже мой! говорила с ужасом моя тетка, —точно от французов мчимся! — Если вы устали, тетенька, спрашивала я, —почему же вы не отдохнули на станции?
— Я совсем не устала; но меня одно пугает: как вы скоро привыкаете ко всякому безобразию! Лишь бы было покойно, а там ничего знать не хотите. Ну скажи, ради Бога, кто нас гонит? Но я не пробовала сь ней спорить, вспоминая о мебели моей комнаты. Дорогой мы напились чаю, и довезли нашу провизию не тронутою.
   Вера Васильевна, избавленная от хозяйственных распоряжений и домашних забот, вздохнула у нас свободно, и говорила, что ей давно не было так хорошо. Она уже много лет не была у нас в деревне, и даже не выезжала из Москвы, и любила, гуляя, отыскивать знакомые места, и рассказывать нам, как по этим садовым дорожкам она носила нас на руках. Потом мы поехали с ней к брату, который жил в двухстах  верстах от нас. Там все занимало ее, и новые для нее места, и прогулки, и в особенности дети, к которым oнa очень привязалась (100); она баловала их и тешилась тем, что они ее называют бабушкой.
В следующую весну она говорила с удовольствием, что будет у нас опять гостить летом. Как скоро снег сошел, мы поехали все вместе поклониться могилам бабушки и Надежды Васильевны, похороненной с ней рядом. Явился на кладбище священник, давно уже знакомый со всем семейством, и моя тетка попросила его, по обыкновению, отслужить панихиду. Мы вошли в церковь, и служба началась. Вдруг священник, поминая усопших, назвал «боярыню Марию и девицу Веру». Во второй раз он повторил ту же ошибку. Тогда я подошла и заметила ему вполголоса, что он сбивается в именах. «Вам это послышалось,» сказал он, «как мне их не знать?» и в третий раз громко произнес: «упокой, Господи, души усопших раб твоих, боярыни Марии и девицы Веры.» Мы невольно переглянулись, но Вера Васильевна продолжала молиться, не оборачивая головы, и как будто ничего не замечая.
Это обстоятельство, неоспоримо ничтожное, если на него взглянуть серьезно, очень однако смутило нас, и мы возвратились домой в глубоком безмолвии.
Дня через два Вера Васильевна позвола меня в свою комнату, и затворила за мной дверь.
—Послушай, Катя, сказала она, — я чувствую, что не долго наживу. Здоровье мое слабеет, и намедни меня уже отпели на панихиде. Я знаю что тебе грустно это слышать, мой друг, продолжала она , - но дай мне, пожалуйста, высказать все, что у меня на сердце, и тогда я буду покойна. Я хочу писать свою духовную, но это не по твоей части. Твой брат будет моим душеприказчиком, и я переговорю с ним, a тебе я завещаю другое.
Тогда она передала мне свою последнюю волю, просила, чтоб ее похоронили с медальоном, котораго она никогда не снимала и в котором лежали волосы бабушки и Бориса Васильевича; потом обернулась к портрету моего дяди.
—Обещай мне, сказала она, - что если этот нортрет вам не особенно дорог, вы его сожжете. Мне было бы больно думать, что он будет когда-нибудь служить простым украшением комнаты. Я всегда смотрела на него как на мое единственное сокровище.
— А теперь, начала она опять, помолчав немного,— подумаем о том, как провести лето. Мне хочется съездить в Петербург, чтоб помолиться на могиле моей бедной Наташи (101), и повидаться с ее мужем.(102) Вы между тем отправляйтесь в деревню. Я к вам явлюсь тотчас по возвращении из Петербурга, и мы поедем, как прошлаго года, к брату. На обратном пути я погощу опять у вас, потом ворочусь сюда, и буду вас поджидать Я хочу вас всех объездить, мои друзья, со всеми вами проститься, и благословить вас, а там—что Бог даст.
   Все исполнилось, как она желала. В деревне она была совершенно довольна и спокойна, и уехала от нас во второй половине августа, говоря, что ей надо еще кое-что до делать.
   Недели через две она писала к нам, что она совершенно покойна, потому что справилась со всеми делами, но не совсем хорошо себя чувствует. «Только, ради Бога,» продолжала она. «не подумайте Бог знает чего. Эта простая простуда. Полежу несколько дней, и кончено. Я бы об этом и не писала, если б вы не взяли с меня слова, что я напишу как только прихворну. Пока я была на ногах, то ходила каждый день к К . . . .м, а теперь оне то и дело у меня. Вот уж подлинно настоящие друзья.»Это письмо нас нисколько не встревожило, тем более, что с своей стороны Лиманский успокоивал нас. Но через несколько дней мы получили эстафету от К . . . .х. Они нас уведомили, что болезнь приняла вдруг самый опасный характер, и что доктора не подают никакой надежды.
   Одна из моих сестер гостила у приятельницы, жившей в другой губернии, другие сильно простудились от первых осенних холодов, и не выходили из комнаты. Я одна была свободна и выехала немедленно.
   Я приехала в Москву среди темной дождливой сентябрьской ночи. Когда ямщик снял шапку и перекрестился у заставы, мне казалось, что я никогда не доеду. Но наконец карета остановилась, и я выглянула в опущенное окно, ставни были затворены. Человек слез с козел, и начал стучать в ворота. «Сейчас», прокричал знакомый мне голос дворника, и тяжелые шаги стали медленно приближаться. «Евдоким» крикнула я, «что Вера Васильевна?» - «Померла,» отвечал он, и отворил настеж ворота…(103)
Мы разделили между собой все безделушки, которые были ей дороги, и сокровища хранившиеся в красном сафьяновом ящике, но портрета Бориса Васильевича мы не решились оставить у себя. Он находится в хороших руках. На нем останавливается часто, с выражением нежной грусти, милый женский взор, взор когда-то любимый им...

Комментарии:

(99) - Любовь Григорьевна Новосильцева (в книге Надежда Васильевна) умерла 9 марта 1853 года и похоронена рядом с матерью в Алексеевском женском монастыре в Москве.
источник: Московский некрополь т.2 (К-П) 1908 .

(100) - дети брата Толычовой  - Александра Владимировича Новосильцева: Евдокия Александровна (в замужестве Регекампф 1849-1941) и Юрий Александрович (1853-1920).

(101) - имеется ввиду Мария Григорьевна Новосильцева, в замужестве Корсакова, умершая 4 ноября 1820 и похороненная в Санкт-Петербурге.

(102) - муж М.Г.Новосильцевой, статский советник Федор Ананьевич Корсаков (1790-1857)

(103) - Софья Григорьевна Новосильцева (в книге Вера Васильевна) умерла 16 августа 1855 года и похоронена рядом с матерью и стестрой в Алексеевском женском монастыре в Москве.
источник: Московский некрополь т.2 (К-П) 1908.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments